Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 41 – Ляля Либерман

Виктор вернулся в квартиру поздно. Ожидал увидеть Лизу. Она обычно сидела у окна с книгой. Ждала его, даже если он не просил. Вместо этого — тишина. Не та, к которой он привык. Не спокойная, наполненная дыханием другого человека. Пустая. Холодная. Мертвая.

Он прошел в гостиную. Включил свет. Никого. На столе лежала записка. Простая бумага. Четкий почерк с легким наклоном вправо. Так учила писать бабушка. Аккуратно. С достоинством.

«Виктор Андреевич. Благодарю за всё. Контракт исполнен. Ребенок — ваш. Я отпускаю вас от обязательств. Лиза».

Он прочитал один раз.

Потом второй.

Третий.

Слова не менялись. Оставались вежливыми. Окончательными. Пустота в груди нарастала медленно. Как прилив. Сначала вода отступает, и кажется — ничего страшного. А потом накрывает с головой. Целиком. Без возможности выплыть. И вздохнуть.

Он пошел в ее комнату.

Кровать была заправлена. Идеально. Ни складочки. На подушке — ни одной волосинки. Будто здесь никто никогда не спал.

Открыл шкаф.

Пустые вешалки. Ровный ряд. Ни одной ее вещи. На полке не было томика Пушкина. Того самого, с закладками, с пометками на полях. Она читала его перед сном. Каждый вечер.

Она ушла.

Не убежала в панике. Не хлопнула дверью. Ушла. Собралась. Заправила постель. Оставила записку. Сохранила достоинство до конца.

Виктор опустился на край ее кровати. Медленно. Без сил.

Основа, на которой он строил жизнь, рушилась. Вера в то, что все подчиняется расчету оказалась иллюзией. В то, что все можно предусмотреть, проконтролировать, застраховать.

Она ушла. Не потому что забыла. А потому что решила.

Оставила его. Выбрала жить спокойно. Без него.

В голове всплыло другое лицо. Мать.

Ее вечный вопрос: «Кто вы?». Она смотрела на него и не узнавала. Год за годом. Он пытался вернуть ее память. Фотографиями. Историями. Своим присутствием. Ничего не помогало. Память уходила. Как вода сквозь пальцы.

Теперь уходила другая женщина.

Светлая. С мелкими кудрями у висков. С ямочками на щеках, когда улыбалась. Которая заваривала чай с закрытыми глазами. Которая читала вслух, когда думала, что он не слышит.

Он достал телефон. Набрал водителя.

— Где она? — спросил.

Голос дрогнул. Чуть-чуть. Едва заметно. Но трещина пошла.

— Елизавета Николаевна уехала час назад, — ответил водитель. — На такси. Адрес называть не стала.

— Найдите. Срочно.

Не спросил «почему». Не сказал «как». Отдал приказ. Так капитан командует в шторм. Когда нет времени на вопросы. Только на действия.

Положил трубку.

Сел на ее кровать. Вдохнул запах. Еще оставался. Легкий, неуловимый. Ее.

Думал о ней.

О том, как она стояла у плиты. Заваривала чай с дыханием, будто молилась. Как читала Пушкина вслух — для себя, не для него. Как смотрела на него. Без желания угодить. Просто смотрела. Светлая. С мелкими кудрями. С ямочками. И не ломалась под грузом его правил. Выдерживала. Оставалась собой.

Он думал о ребенке. Не как о наследнике. О пункте 3.2 контракта. Как о маленьком сердце, которое билось внутри нее. Там, под ребрами. Тихо. Надежно. И вдруг понял: это и его сердце тоже.

Он не хочет терять их. Ни ее. Ни ребенка. И тишину, которая стала их общим языком. Даже утро, когда он просыпался и знал — она рядом. Виктор закрыл глаза. Завтра. Он вернет ее. Лизу. Его Лизу.