Книга Путь Строителя 7, страница 48 – Алексей Ковтунов

Несколько недель Стуг передвигался, согнувшись так, что мог разглядывать собственные сапоги в мельчайших деталях, не наклоняя головы. Ноги переставлялись маленькими шажками, каждый поворот корпуса отзывался болью, и весь этот период жизни он запомнил в основном по виду земли под ногами, потому что смотреть вверх не получалось.

Потом боли утихли, но не до конца. Так и остались, притаились где-то между ребрами и задницей, и напоминали о себе каждое утро, каждый подъем с кровати и каждый раз, когда приходилось наклониться. Ну а что, возраст берет свое. Полностью уже ничего не проходит, это Стуг усвоил давно, организм не молодеет, и ждать от него подвигов глупо.

Но теперь жизнь поменялась вообще основательно, зверье обнаглело, лес стал опасен настолько, что жена при одном упоминании о походе за грибами начинала багроветь и хвататься за скалку.

Да и староста запретил выходить за частокол без нужды, а стражники следили за этим со всей серьезностью. Так что собирательство пришлось отложить до лучших времен, а вместо него появилась стройка.

Каждый день на укрепления, на частокол, на ров, на башни. Тяжести таскай, бревна ворочай, землю копай.

Зато эту ночь Стуг запомнит надолго, и вспоминать будет с улыбкой. Когда пацан, Сурик, примчался среди ночи и начал стучать в двери, Стуг сперва решил, что зверье прорвалось. Схватил топор, выскочил во двор и уже приготовился продавать свою жизнь подороже, лишь бы жена успела схватить детей и убежать, но пацан орал совсем другое. Лазарет надо достроить, прямо сейчас, до рассвета, иначе все пропало.

Ну надо так надо, сунул топор обратно за дверь, накинул куртку и пошел. По дороге встретил Барсука, тот тоже шел, мрачный и заспанный, и ни один из них не произнес ни слова о старых обидах.

На стройке было уже людно. Факелы, крики, мастер этот огромный, Хорг, орет так, что уши закладывает, а мужики носятся как угорелые и кирпичи, бревна, черепица летают из рук в руки. И все вместе, все разом, и тот, кто обычно на рыночной площади торгуется до хрипоты, стоит рядом с тем, кому неделю назад нос расквасил, и оба подают раствор одному каменщику, и никто ни на кого не косится.

А еще внутри лазарета было странно, бревно гудело и светилось, от него летела белесая пыль, оседала на руках и лице, щекотала ноздри. Мужики поначалу шарахались, но потом привыкли, а некоторые даже говорили, что после этой пыли усталость отступает и руки работают бодрее. Может и правда, а может просто ночь такая выдалась, когда не до усталости.

Стуг тоже заметил, что ближе к рассвету ему стало легче. Но списал это на общее возбуждение. Когда вокруг десятки людей вкалывают не за страх и не за совесть, а просто потому что надо, тут и мертвый встанет. Ну, или хотя бы перевернется на другой бок.

Черепицу в последний час тащили отовсюду. С вышек содрали, от гончаров притащили, и даже, кажется, кто-то притащил пару штук со своего сарая, не пожалел. Бьерн, кровельщик, сидел наверху и орал еще громче Хорга, требуя черепицу так, будто от этого зависела его личная жизнь. А может и зависела, кто ж знает, что у кровельщиков в голове творится.

И потом, когда последний черепок лег на место и щуплый мальчишка-строитель, от которого почему-то все зависит, стоял посреди толпы и молчал с остекленевшими глазами, а потом выдавил «получилось», Стуг почувствовал, как что-то сжалось в горле. Не от грусти, нет, от чего-то совсем противоположного.