Книга Мир сотворяется раз…, страница 13 – Мария Ермакова

Бэк‑вокалом, и вокалом недовольным, вплетался в шум ветра непрерывный бубнёж с дальнего конца пляжа. Будто сердитый шмель гудел там, поминая нехорошим жужжанием недальновидных Отцов и систематическое нарушение порядков, принятых в приличной вселенной.

— Дело сделано, – не выдержал, наконец, мужчина и осторожно положил косточку на пустующую половину каменного стола. – Замолчи уже, Дух! Лучше иди, взгляни, как сладко она спит… ничего не ведая… ни о чём не беспокоясь… Дитя.

— Завидуешь ей, Отец? – с явной завистью прокаркала белая птица, очутившись рядом в единый миг творения и кося на ребёнка золотым глазом. – Завидуешь незнанию? Широкоформатное мышление тебя боле не устраивает?

Собеседник промолчал. Окинул взглядом развороченный пляж, увидев осклизлое нутро земли, лишенное защиты песочного доспеха, махнул рукой. Рядом с косточкой появилась кучка красноватой глины. Запахло мокрой землёй, тиной и… морской солью. Отец взял косточку в тонкие пальцы, повертел, задумчиво разглядывая тысячи фосфорных искорок, играющих в человеческом шпангоуте. Птица неожиданно сильно толкнула крылом его руку.

— Стой, Отец! Ты сейчас идёшь на должностное преступление! А если кто‑то узнает про подлог?

— Если только ты расскажешь!

— Господи спаси! – искренне крякнула Птица. – Что написано моим пером, то хрен вырубишь, выжжешь, аннигилируешь. А как оно было на самом деле – никого волновать не будет!

— Вот именно! – вздохнул мужчина, и вонзил белоснежную кость до самого основания в красную глину.

Наклоняя голову то к одному плечу, то к другому, Птица следила, как его ловкие пальцы вылепливают из податливого материала голову с грубыми чертами, широкие плечи, сильный торс, длинные руки и ноги.

— Дарвин отдыхает, – заметила она, когда Отец закончил работу.

Перед ними лежало подобие человека, голем, в голову которого не вложили волшебную бумажку.

— Кто вдохнёт? – поинтересовалась Птица, на всякий случай отодвигаясь.

— Рано ещё, пусть дозреет!

Мужчина отошёл к воде, опустился на корточки, омыл ладони в ласковой воде. Вернулся к каменному столу и бережно поднял спящую девочку на руки.

— Негоже тебе будет проснуться не в Саду, Ева! Пойдём, дитя, подарившее миру – мир, а старому и усталому Богу – искорку тепла в том месте, где у вас, людей, располагается сердце…

Птица незаметно смахнула что‑то маховым пером с уголка глаза, проворчала еле слышно:

— И почему мне так грустно?..

— Потому что наше время подходит к концу, Дух. Время богов умирает… и наступает время людей. И того, что они назовут Верой.

— Прав ты… – глухо констатировала Птица. – Как всегда – прав. Выпьем чаю?

Под звон ветра они покинули дикий пляж, ступив на тропинку в песке, что убегала в сияние Райских кущ.

Ветер удручённо вздохнул вослед и отправился играть с пенными барашками, резво скачущими по верхушкам волн. А из‑за ближайшей скалы потянулось, шелестя по песку чешуями на брюхе, чёрно‑зелёное тело, и заключило в тридцать три кольца каменный стол с лежащей фигурой. Плоская голова с красными глазами нависла над ней.

— Так вот ты какой, тот, которого нассовут первым шшеловеком! – прошелестел непривычно тихий голос. – Не крассив, но умён, не добр, но и не зол, и огня не хватает в твоей крови. Я дам его тебе!..

Змеиные уста приникли к человечьим, гладкий язык с колечком пирсинга скользнул в мёртвую глотку, делясь синим пламенем слюны.