Книга Старуха по пятам, страница 18 – Мария Ермакова

Он разрывался на части от совершенно противоположных желаний: сгореть самому и сжечь эту женщину в огне, переполнившем обоих, или... не торопясь, наполнить той странной нежностью, что сдавливала сердце всякий раз, когда он смотрел на неё. Мара была требовательна и нетерпелива, сжимала его сильными бедрами, притягивала к себе, в себя - а он знал, что по-другому она не умеет. Знал - и сожалел об этом.

Повинуясь ударам волн, он вынес Мару на мелководье, опустился на колени и положил её спиной на мелкий крирский песок. Поймал пальцы, требовательно ласкавшие его затылок и плечи, развёл руки в стороны, не давая ничего делать. Напряжение страсти не покидало его, по-прежнему держалось на пике. Всего несколько движений - и мир взорвётся красками, каких он не видел! Он стремился к этому и одновременно страшился.

Карс наклонился и коснулся губами её лба, висков, глаз, погнал дыхание ниже - от подбородка к шее, от шеи - к ключице, от ключицы - к соску... Он пил её, как пил ту родниковую воду, которой она поила в лесу - жадно, растягивая глотки наслаждения, слушая, как понемногу, исподволь, Мара перестаёт торопиться и поддаётся ему, движениями чуткого тела указывая места для следующих поцелуев. Почему он забыл о себе, хотя одна единственная мыслишка так и билась пеной на волне 'Я не могу больше...'? Почему не бросался на совершенное тело, не брал восхитительную плоть жадно и грубо - ведь для этого она была создана... или, всё-таки, нет?

Больше не требовалось держать Мару за руки, и Карс отпустил. Раскрытыми ладонями повел по её мокрым скользким бедрам, разводя в стороны, пальцами огладил нежную кожу на их внутренней стороне, которая становилась бархатистой и горячей в том месте, где тела сливались в одно.

Мара широко раскрыла глаза, ощутив его пальцы в себе. Снова потянула, позвала, сжала с нечеловеческой силой. Но Карс тут же перехватил руки, распластал её живот своим, прижимая к песку, не давая шевельнуться, хотя у самого уже темнело в глазах. Едва касаясь губами мочки уха, прошептал, будучи не уверен - расслышала ли она в плеске волн его тихое: 'Шшшш, Гирами! Доверься мне, любимая!'. И продолжил сладкую пытку, мучая и её, и себя. Очень скоро она стала глиной в его пальцах, тёплой маслянистой глиной, в которую он погружался всё глубже, полностью теряя разум. Не осталось мыслей, исчезли звуки - плеск волн и шум ветра, погасли звёзды, отдав весь свет её сияющим глазам, и прикосновения перепутали хозяев, ибо кому из них они теперь принадлежали - Карс затруднился бы сказать. На пике очередной волны она все-таки притянула его голову к себе. Губы скривились в усмешке. На миг Карс похолодел - неужели та, тёмная Мара, вернулась из далёка, в которое её загнали его ласки? Но, нет, она лишь пыталась произнести непривычное, чужое слово:

— Пожаааалуйста...

Эта просьба и хриплый стон, мягкость и покорность хрупкого тела стали последними каплями. Уходя в поцелуй, как на глубину, ловя ритмичные движения её бедер и ускоряя их, Карс на миг ощутил, что смерть стоит за спиной, распластав крылья, и, ощутив, позабыл обо всём. Отпустил на свободу жар, так и тлеющий между ними, пытаясь укрыть Мару собой, внутри себя - не раскатать, но спрятать, не пронзить, но поглотить, смешивая жизненные соки, выпивая без остатка и так же отдавая себя. И когда она широко раскрыла изумрудные глаза и, выгнувшись, закричала в низко нависшее, любопытное небо, Карс засмеялся, ловя крик жадными, неукротимыми губами и осознавая старую, как мир, истину: 'Тот, кто отдаёт, получает вдвойне'.