Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 240 – Мария Соник

Я обхватила плечи руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, не заботясь о том, как выгляжу и кто может меня услышать. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, они обжигали обветренные щеки, капали на шелк платья, оставляя темные пятна. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства — с того дня, когда нам сообщили о смерти родителей. Тогда меня держал за руку Райан, и я думала, что нет ничего страшнее этой потери. Теперь я теряла не человека — я теряла веру. Веру в людей. Веру в любовь. Веру в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не как разменная монета в чужой игре. И эта потеря была, пожалуй, страшнее.

Сколько я так просидела — час? Два? Три? Время потеряло всякий смысл. Оно текло мимо, как вода в неработающем фонтане, как звезды на небе, как мои слезы — непрерывно, неумолимо, безразлично. Я то затихала, то начинала рыдать с новой силой, когда очередное воспоминание накатывало особенно остро. Вспомнила, как он впервые взял меня за руку — случайно, как мне тогда показалось, в библиотеке, когда мы вместе тянулись за одной книгой. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отдернул руку, а наоборот — задержал, чуть сжал и посмотрел на меня так, будто это прикосновение значило для него не меньше, чем для меня. Ложь! Все было подстроено! Он знал, что я пойду в библиотеку — выяснил мое расписание, вычислил мои привычки, — и устроил эту «случайную» встречу. А книга, этот дурацкий «Трактат о редких ядах», который, как он сказал, нужен был ему для курсовой? Да он, наверное, даже не открыл ее!

В какой-то момент слезы кончились. Просто иссякли, как иссякает вода в колодце во время засухи. Осталась только пустота — глухая, звенящая, всепоглощающая — и тупая, ноющая боль где-то глубоко под ребрами, там, где, как говорят, живет душа. Я поднялась на онемевших, непослушных ногах, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам остатки туши и слез, и побрела в сторону Академии. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту — через Рыночную площадь, мимо закрытых лавок с опущенными ставнями, мимо старой часовни Святой Агаты, в витражах которой дрожал огонек вечной лампады, мимо парка с его черными, ощетинившимися голыми ветвями. Я шла, не глядя по сторонам, не думая о направлении. Тело знало дорогу лучше, чем разум.

В общежитии было тихо — та особенная, сонная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже самые заядлые полуночники уже угомонились. Осенний бал закончился — для кого-то он стал прекрасным воспоминанием, для кого-то — началом романа, для кого-то — просто веселым приключением. Для меня он стал концом. Ступени лестницы скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в голове оглушительным эхом. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору, устланному вытертым ковром, и замерла перед дверью в нашу с Мирой комнату. С той стороны слышалось тихое мурлыканье — Багира, должно быть, уже устроилась на ночь. Я повернула ручку и вошла.

Мира не спала. Она сидела на кровати, в своей любимой позе — скрестив ноги и облокотившись на подушку, — в простой ночной рубашке, с книгой в руках. Архимед, ее фамильяр-филин, спал на своем обычном месте — на специальной жердочке у окна, нахохлившись и спрятав клюв под крыло. А Багира — моя маленькая, черная, пушистая предательница, которая поверила Лайawy даже больше, чем я, — свернулась клубком в ногах у Миры и тихо, размеренно мурлыкала.