Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 2 – Мария Соник

Я толкнула тяжелую створку приемной. В нос ударил запах воска, старого пергамента и горьковатого, пряного имбиря. Стол господина Торна — цербера приемной и личного секретаря ректора — пустовал. Это было настолько же противоестественно, как если бы солнце взошло на западе. Господин Торн сидел на своем посту неотлучно, казалось, он даже спал с открытыми глазами, сверля взглядом каждого входящего. На столе сиротливо дымилась фарфоровая кружка с чаем, и от нее поднимался тонкий пар, а рядом лежала раскрытая книга учета посетителей. Перо валялось на полу, словно его бросили в панике.

В кабинете горел мягкий, янтарный свет. И оттуда, сквозь щель в тяжелой, обитой бархатом двери, доносилось негромкое, чуть фальшивое напевание. Ректор ap'Сайриш напевал что-то ритмичное, похожее на морскую песенку.

Я замерла, нервно теребя край мантии. Правила этикета гласят: ждать секретаря. Даже если секретарь провалился в Тартарары. Стучать к ректору без доклада — это социальное самоубийство, сравнимое с попыткой обнять василиска. Но если ректор знает, что я приду, и поет там с таким энтузиазмом, может, он ждет, что я проявлю инициативу? Или это ловушка?

— Заходите, заходите, дитя мое! Не стойте столбом, сквозняк нагуляете! — раздался мелодичный, но властный голос из-за двери. Напевание стихло. — Чай стынет!

Я вздохнула так глубоко, словно собиралась нырять в бездну, мысленно пожелала себе стальных нервов и переступила порог.

Кабинет ректора Вэлиана ap'Сайриша был точной копией его владельца: роскошный, опасный и с двойным дном. Тяжелые портьеры из темно-синего бархата, расшитые серебряной нитью, были сдвинуты с математической точностью так, чтобы утреннее солнце заливало светом только массивный стол черного дерева, оставляя остальное пространство в интригующем полумраке. На столе царил идеальный, почти хирургический порядок: стопки бумаг выровнены по линейке, перья заточены в одну линию, чернильница блестит, как черное зеркало. Воздух был густым от запаха фолиантов, теплого воска и имбиря — такого резкого и пряного, что кружилась голова.

И сам ректор.

Если бы лисы умели превращаться в людей и получать степень магистра темных искусств, они выглядели бы именно так. Острые, точеные черты лица, чуть раскосые глаза цвета янтаря с золотыми искрами, которые, казалось, видели твои самые постыдные секреты насквозь. Благородная седина, тронувшая виски в смоляных волосах, и улыбка. Та самая знаменитая улыбка ap'Сайриша, от которой у первокурсников отказывали колени, а у матерых преподавателей начинали трястись поджилки.

— Эйра! Звезда моя! — Он всплеснул руками и поднялся из-за стола с такой сияющей, ослепительной радостью, словно я была его блудной дочерью, вернувшейся после столетних скитаний. — Проходи, проходи, садись! Как добралась? Не устала? Чай? Имбирный! Я помню, ты любишь имбирный. Свежайший, с личной плантации господина Торна, я специально распорядился!

Я застыла на персидском ковре, вцепившись в лямку сумки так, что та жалобно скрипнула. Ректор никогда не пил со мной чай. Ректор вообще вряд ли знал о моем существовании до сегодняшнего утра. А уж мои вкусовые предпочтения мог помнить разве что библиотечный призрак, который вечно клянчил у меня заварку от бессонницы.