Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 176 – Мария Соник

Лайам резко остановился, все еще удерживая меня за локоть. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под его кожей грохочет сердце — тяжело, мощно, набатом. Он резко развернулся ко мне, и мы оказались стоящими непозволительно близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом сандалового дерева и озона, как после грозы. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем метнулись к дверному проему, откуда мы только что вышли.

— Он не подойдет, — произнес он. В этих двух словах была клятва, отлитая из титана. — Я не дам.

Я попыталась выровнять дыхание, но голос всё равно предательски дрогнул, прозвучав намного слабее и уязвимее, чем мне хотелось бы:

— Ты не можешь контролировать всех, кто ко мне подходит, Лайам. И это… не твоя работа. Ты не обязан.

— Могу попытаться, — отрезал он, и мое сердце пропустило удар. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное, собственническое. Это был взгляд не боевого маг, контролирующего хаос, а мужчины, готового разорвать любого, кто осмелится посягнуть на принадлежащее ему. Эта вспышка была настолько откровенной, настолько неподдельной, что воздух между нами заискрился от напряжения. Но уже через секунду это исчезло, сметенное волной его привычного, защитного обаяния. Черты лица смягчились, взгляд из стального стал бархатным. Его губы тронула та самая теплая, чуть ленивая улыбка, от которой у меня каждый раз таяли внутренности. — Идем. Позавтракаем в другом месте. Я знаю одну скамейку в парке. Там тихо, пахнет хвоей, и туда точно не догадается заявиться этот напыщенный павлин, даже если ему надиктуют координаты в его дурацкий монокль.

Мы сидели на скамейке под старым раскидистым дубом, чья кора была испещрена морщинами времени. Это было место, спрятанное от всего мира живой изгородью из разросшегося шиповника.

Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, словно сквозь витражное стекло, рисуя на пожухлой траве и наших коленях причудливые, дрожащие золотые узоры. Птицы заливались так самозабвенно и громко, будто пытались своим пением заглушить хаос мыслей, роящихся в моей голове.

Лайам, ничуть не смущаясь, разложил прямо на своих коленях, обтянутых форменной тканью, бумажный пакет. Оттуда, источая невероятный аромат сливочного масла и слоеного теста, выглядывали два пышных круассана. Затем он, с ловкостью фокусника, извлек из-под пиджака тяжелую керамическую кружку, над которой еще поднимался легкий пар. Имбирный чай, мой любимый. Он каким-то чудом умудрился сохранить его, протащив сквозь давку на раздаче и сумасшедший спринт через кухню.

— Как ты… — я запнулась, глядя на кружку. — Ты ведь даже не знал, что я соглашусь идти с тобой.

— Я знал, что тебе это понадобится в любом случае, — просто ответил он, протягивая мне кружку, и наши пальцы соприкоснулись. Разряд тока, легкое покалывание пробежало по моей коже.

— Спасибо, — выдохнула я, обхватывая теплую керамику ладонями. Пряный аромат имбиря и меда ударил в нос, успокаивая. — За чай. И за то, что вытащил меня оттуда. Серьезно, Лайам. Ты спас меня в сотый раз.

— Не за что, — отозвался он, отламывая хрустящий край круассана и отправляя его в рот. Он жевал, глядя на игру света в кроне дуба, и его профиль на фоне зелени казался высеченным из мрамора. — Я не мог допустить, чтобы он испортил тебе утро. Ты и так слишком много нервничала в последнее время. Я это чувствую. Ты стала дерганая, словно натянутая струна, готовая лопнуть от любого сквозняка. И я терпеть не могу это чувство.