Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 134 – Мария Соник

Обед в Большой Столовой превратился для меня в изощренную пытку. Запах еды вызывал приступы тошноты. Я бездумно и ожесточенно ковыряла вилкой воздушное картофельное пюре, превращая его в размазанное по тарелке безобразное месиво, но не могла заставить себя проглотить ни единого кусочка. Еда вставала поперек горла колючим комом. Я чувствовала себя стеклянным сосудом, до краев наполненным невесомой, но от этого не менее ядовитой горечью. Мира, мой вечный спаситель и луч света в этом темном царстве, сидела напротив и смотрела на меня с нарастающей тревогой в своих огромных, как у испуганной лани, карих глазах. Она, как всегда, пыталась пробить брешь в моей броне отчуждения глупыми, милыми шутками. Что-то лепетала про ее ручного ворона Архимеда, который стащил у нее кружевной носок и устроил из него гнездо прямо в рыцарском шлеме на кафедре боевой магии. Что-то про незадачливого старшекурсника-некроманта, который во время практики случайно оживил не учебный муляж, а скелет самого преподавателя, и тот полчаса гонялся за бедолагой, размахивая берцовой костью вместо трости. Я механически кивала, как болванчик на пружинке, даже мучительно растягивала губы в подобии улыбки, но мышцы лица не слушались, и улыбка выходила бледной, жалкой, вымученной, похожей на гримасу боли. Мира, конечно же, заметила. Она всегда, черт бы ее побрал, замечала всё, что я так старательно пыталась скрыть. У нее был абсолютный нюх на чужую боль.

— Это из-за обеда? — она заговорила тихо, едва слышно, когда мы вышли в гулкий холодный коридор и смешались с толпой студентов. Её пальцы ласково, но настойчиво вцепились в мой локоть, вынуждая замедлить шаг. — Из-за того напыщенного, разряженного в пух и прах индюка, который вообразил себя даром богов?

— Он носит монокль, Мира, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим, глухим, словно доносился из-под толщи воды или из-под могильной плиты. В горле саднило. — Понимаешь? Живой человек в наше время носит монокль на цепочке. И говорит о себе в третьем лице. «Корнелиус желает», «Корнелиус не одобряет». И он, этот ходячий павлин, абсолютно серьезно, без тени сомнения считает, что моё место — в розовом будуаре или в благоухающем розарии среди фарфоровых чашек, а не в прозекторской и не в операционной, где пахнет кровью, йодом и магией.

— Слушай, хочешь, Архимед его клюнет? — в голосе Миры зазвенела воинственная, отчаянная готовность немедленно развязать войну. Она даже привстала на цыпочки от переполнявшего её праведного гнева. — Он может. Честное слово. У него клюв острый как бритва. И характер, знаешь ли, отвратительный, склочный и мстительный. Я скажу — он выклюет ему глаз. Тот самый, которым он смотрит в монокль.

Я криво усмехнулась, представив эту картину в красках. На душе на одну тысячную долю секунды потеплело от её готовности броситься за меня в бой с голыми руками и боевым вороном в придачу.

— Не поможет, Мира, — выдохнула я, чувствуя, как свинец в венах снова холодеет и тяжелеет. — Это глубже. Моя дражайшая матушка уже специальным каллиграфическим почерком выводит даты в календаре и считает дни до официального объявления помолвки. Я для нее — не дочь, не живой человек со своими амбициями и мечтами. Я — диковинный товар в красивой обертке, который нужно успеть выгодно продать подороже, пока не истек срок годности. А Корнелиус Монтгомери — это самая выгодная партия на всем побережье. Их состояние баснословно, связи при дворе безграничны. Кому какое дело, что у меня душа сворачивается в трубочку от одной мысли о нем?