Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 119 – Мария Соник

Он замолчал. Я видела, как он прокручивает в голове варианты. Его серые глаза стали совсем темными, почти черными в свете фонарей. Челюсть сжалась. Желваки заходили под кожей. Один вариант. Второй. Третий. Я прямо чувствовала, как скрипят шестеренки у него в голове, перебирая возможные решения. Боевые рефлексы, вбитые годами тренировок, кричали: «Бей! Двигайся! Атакуй!» Но логика — новая, непривычная, еще не укоренившаяся логика целителя — шептала другое.

Наконец он сказал — медленно, неуверенно, как будто пробуя слова на вкус:

— Я должен остановить кровь. Быстро. Прямо на поле боя. Прямо во время схватки.

— Покажи.

Он опустился на колено. Земля под ним была холодной, усыпанной мелким щебнем, который тут же впился в ткань штанов. Он не заметил. Положил руку на бедро — туда, где по моему сценарию должна была зиять рана, — и закрыл глаза. Ресницы — темные, длинные — дрогнули. Я подошла ближе, не сводя с него глаз.

Его пальцы дрожали. Я видела это отчетливо — мелкая, предательская дрожь, которую он не мог контролировать. То ли от напряжения после боевого комплекса, то ли от усилия, с которым он пытался переключить магию с боевого режима на целительский. Боевая магия Лайама была подобна огненному шторму — яростная, разрушительная, не признающая полутонов. Целительская требовала противоположного — мягкости, терпения, нежности. Переключиться между ними было все равно что с разбегу нырнуть в ледяную воду. Шок. Сопротивление. Боль.

Золотистый свет заструился из его ладони — неровный, пульсирующий, то затухающий, то вспыхивающий слишком ярко. Он шипел сквозь зубы, и я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев на второй руке, сжатой в кулак. Боевой маг внутри него сопротивлялся. Не хотел лечить. Хотел разрушать. Это была борьба — настоящая, изнурительная борьба с самим собой.

Я опустилась рядом с ним на колени. Щебень впился в колени, но я не обратила внимания. Положила свою ладонь поверх его — осторожно, легко, как опускают крыло бабочки.

— Не дави, — сказала я тихо, почти шепотом. — Ты не врага атакуешь, Лайам. Ты лечишь себя. Слышишь? Это не бой. Это исцеление. Представь, что твоя магия — это вода. Теплая, спокойная, текучая. Она не бьет, не разрушает, не вспарывает. Она омывает рану. Мягко. Бережно. Как ручей омывает камешек на дне.

Он выдохнул. Долгий, прерывистый выдох, похожий на стон облегчения. Поток магии под моей ладонью дрогнул — и стал ровнее. Золотистый свет, прежде дерганый и хаотичный, потек спокойно, размеренно, окутывая его бедро теплым сиянием. Я чувствовала, как магия пульсирует под кожей — не яростно, а успокаивающе, как сердцебиение уставшего зверя, который наконец-то лег отдохнуть.

Когда он убрал руку, на месте воображаемой раны не осталось и следа. Даже ткань штанов, которую я предусмотрительно разрезала заклинанием, срослась обратно — целительная магия заодно восстановила и ее. Он поднял на меня глаза, и в них была такая гордость, такая чистая, незамутненная радость, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня, как смотрит ребенок, впервые проехавший на велосипеде без поддержки. Как смотрит щенок, принесший хозяину первую пойманную палку. Как смотрит мужчина, который только что одержал самую важную победу в своей жизни — победу над собой.