Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 82 – Юлий Люцифер

Металл вспыхнул белым.

И все дощечки с именами на дверях внутреннего двора одновременно затрещали.

Элина услышала не голоса.

Она услышала звук дерева.

Сухой, болезненный, как если бы по живой коре провели ножом. Дощечка у двери лазарета, где было выведено имя Миры, раскололась поперёк. На двери нижнего зала, куда уводили детей, табличка с именами задымилась по краям. У арки кухни потемнела доска Гарта.

Орден бил не по стенам.

По именам.

— Нет, — сказала Элина.

Мира тоже увидела.

— Проклятые чистокровные ублюдки.

Томас стоял у бочки, прижимая хорька к груди. На его маленькой дощечке у боковой двери углём было написано его имя и примечание: “Не любит гром”. Сейчас слово “Томас” темнело, буквы скукоживались, будто их выжигали из дерева.

Мальчик смотрел на табличку, не понимая, почему ему страшно.

Элина вырвалась.

На этот раз Мира не удержала — или отпустила сама.

— Элина!

Она бросилась не к воротам. К двери нижнего зала. К дощечке Томаса. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым стуком. Трава Селесты всё ещё работала, но злость оказалась грубее лекарства.

Она схватила дощечку руками.

Дерево было горячим.

Не говорило. Не просило. Просто теряло написанное на себе имя под чужой печатью. Угольные буквы расползались, словно мокли под дождём.

Элина прижала большой палец к первой букве.

— Томас, — сказала она.

Буква остановилась.

Боль прошла по ладони. Тонкая, режущая. Пепельная память откликнулась не на смерть, не на старый мост, не на письмо матери. На свежую попытку вычеркнуть живого ребёнка из места, где его наконец назвали по имени.

— Томас, — повторила она громче.

Вторая буква перестала темнеть.

У ворот ударил новый болт. Защитная пластина треснула.

Ренн крикнул что-то лучникам. Мира подбежала к Элине, но не стала оттаскивать. Только схватила её за плечо, удерживая на ногах.

— Что ты делаешь?

— Не даю им забрать имя.

— Ты можешь?

— Не знаю.

— Ненавижу этот ответ.

Элина провела пальцем по слову до конца.

Томас.

Под ногтем выступила кровь. Уголь впитался в кожу. Деревянная табличка перестала дымиться.

Мальчик, стоявший рядом, вдруг всхлипнул.

— Я тут, — сказал он. — Я же тут.

Элина повернулась к нему.

— Да. Ты тут.

На стенах снова сверкнула белая печать Ордена.

На этот раз дощечки затрещали сразу десятками.

Имена на дверях, на сундуках, у спальных ниш, у лазарета, на маленьких табличках возле детских крючков. Всё, что Пепельная крепость писала, чтобы человек начинался не с чужого приговора, оказалось мишенью.

Элина поняла, что не успеет.

У неё не хватит рук, чтобы удержать каждое имя.

Артарион тоже понял.

Он стоял в центре двора, и вокруг него уже поднимался жар. Не огонь костра. Не свет брачной галереи. Чёрно-красный воздух, густой, как раскалённый металл. Его человеческий облик начал темнеть по краям: тень крыльев легла на снег, руки стали будто больше, резче, пальцы чуть выгнулись, как когти, хотя кожа ещё оставалась человеческой.

Мира побледнела.

— Нет, — сказала она.

Артарион её не услышал или сделал вид.

Серые фигуры Ордена уже спускались к стене. Пять человек у ворот били по защитным пластинам короткими клинками с белыми насечками. Остальные держали раскрытые знаки закрытого глаза, направленные на двор. Они не пытались просто ворваться.

Они стирали имена.