Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 45 – Юлий Люцифер

Элина слушала внимательно.

— И это будет записано.

— Да.

— У Миры.

— Разумеется, — сказала Мира. — У меня все самые здравые бумаги, потому что только я здесь умею не героически истекать кровью над важными документами.

Артарион прикрыл глаза. Боль, кажется, стала сильнее.

Элина вдруг вспомнила его руку поверх её запястья, когда она не могла оторваться от мостовой пыли. Если бы он не коснулся, она не знала, где бы закончилась Агна и началась Элина.

— А теперь, — сказала она, — идите в лазарет.

Он открыл глаза.

— Это приказ?

— Нет. Совет. Но такой, который умный человек примет без гордой гибели на камнях.

Мира указала на дверь.

— Слышал? Умный человек. Попробуй притвориться.

Артарион пошёл.

Медленно.

Не потому, что подчинился легко. Потому что тело уже не оставляло красивых вариантов.

Элина осталась на галерее с Ренном.

Внизу Томас снова пытался отобрать у хорька что-то блестящее. Гарт ругался на недочищенную морковь. Илана смеялась. Жизнь крепости шла дальше, пока её хозяина по частям забирало проклятие.

— Он часто так? — спросила Элина.

Ренн не сразу ответил.

— Реже, чем скрывает.

— Это не ответ.

— Здесь так принято. Отвечать ровно настолько, чтобы ты не могла назвать ложью.

Она повернулась к нему.

Ренн смотрел вслед Артариону.

— Но ты сегодня хорошо ударила по этой привычке.

Элина опустила взгляд на ладонь.

Серый след почти исчез.

Но у ногтя осталась крошечная буква.

А.

Агна.

Первое чужое имя, которое не попросило её ни о чём и всё равно осталось.

Позже, когда Мира отправила Элину обратно в комнату, на её столе уже лежал лист. Не письмо. Не приказ. Просто запись, сделанная чётким почерком Артариона.

“Дополнение к сделке. Любое обучение Пепельной памяти начинается с полного объяснения известной цены. Неизвестное называется неизвестным. Не смягчается.”

Ниже стояла его подпись.

И место для её.

Элина взяла перо.

Хотела подписать сразу, но взгляд упал на край листа. Там, где песок ещё не полностью высох, выступила серая пылинка. Одна. Неприметная.

Она коснулась бумаги.

Пылинка скользнула в сторону и оставила короткий след.

Не слово.

Не голос.

Почерк.

Элина узнала его, хотя не должна была помнить так ясно: мягкий наклон, длинная верхняя черта, тонкое соединение букв. Таким почерком были подписаны старые платки в сундуке, который Селеста велела убрать после смерти первой жены Севериана.

Марта.

Имя матери проступило на бумаге и тут же рассыпалось, оставив после себя запах розового масла и горьких трав.

Элина сидела неподвижно, пока свеча у окна не начала коптить.

Потом подписала дополнение.

Без фамилии.

Только своим именем.

Конверт прибили к воротам серебряным ножом.

Не вбросили через решётку, не передали гонцом, не оставили у караульного стола. Именно прибили — высоко, на чёрную дубовую створку, так что белая бумага трепалась на ветру, как лоскут погребальной ткани. Нож вошёл в дерево по самую рукоять. На рукояти не было герба, но Ренн, увидев её, сказал одно слово:

— Рэйсы.

Элина стояла во дворе с корзиной недочищенной моркови и холодными пальцами. После вчерашнего занятия с Пепельной памятью Мира запретила ей подходить к старым вещам, родовым записям, камням с дурной историей и “любым предметам, которые выглядят так, будто пережили больше трёх несчастных семей”. Морковь, по мнению лекарки, была безопаснее.