Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 115 – Юлий Люцифер

Тавия.

Ниже — короткое.

Ро.

Ещё ниже кто-то выцарапал не имя, а одну строку:

“Я был здесь до того, как они решили, что меня не было.”

Элина села на пятки.

Белая тишина больше не казалась пустой.

Она была наполнена замазанными именами.

Камера не молчала.

Её заставили выглядеть молчащей.

Второй час прошёл в работе.

Элина сдирала известь там, где пальцы находили неровность. Камера сопротивлялась не как живое место, а как хорошо сделанная ложь: слой за слоем, белое поверх серого, гладкое поверх царапин, порядок поверх чужой попытки оставить след.

Кольца на запястьях жгли сильнее.

Она нашла ещё имена.

Савра.

Нелий.

Кем.

Люциана.

Истар.

Агна.

На этом имени рука остановилась.

Агна.

Та, чью пыль с моста она коснулась в малом зале. Женщина с верёвкой на запястьях. Камень под коленями. Левый сапог потерян. Правый режет пятку. Не видение — отпечаток тела, сохранённый мостом.

Элина провела пальцем по имени.

Агна была здесь.

До моста?

После?

Перед тем, как её повели туда, где вычёркнутых ставили на колени?

Имя было вырезано глубже других. Буква “А” неровная, злая. Как будто Агна писала не ради памяти, а чтобы повредить стену.

Элина улыбнулась сквозь усталость.

— Здравствуй, Агна.

Белые кольца резко сжались.

Не физически. Кожа осталась целой. Но внутри запястий прошла волна слабости. Судебный запрет услышал имя, не признанное законом.

— Агна, — повторила Элина.

Кольца обожгли.

Она стиснула зубы.

— Агна.

Стена стала тёплой.

Не говорящей. Не живой. Просто камень под именем перестал быть чужим.

Элина поднялась, хотя ноги дрожали, и подошла к другой стене. Там, под толстым слоем белизны, тоже должны были быть имена. Она начала царапать.

Кровь из-под ногтей пачкала известь.

И это было хорошо.

Белая камера наконец переставала быть безупречной.

Через какое-то время в окошке двери мелькнули глаза смотрительницы.

— Что ты делаешь?

Элина не обернулась.

— Читаю.

— Отойди от стены.

— Нет.

— Имена, не признанные судом, запрещены.

Элина провела пальцем по новому слову.

— Тавия.

Кольца вспыхнули болью. Она пошатнулась, но удержалась.

Смотрительница резко открыла окошко шире.

— Замолчи.

— Мирос.

Боль усилилась.

— Савра.

Камера будто стала теснее. Воздух сгустился. Белые кольца пытались вернуть её в разрешённое состояние: ждать, молчать, спать, становиться спокойнее.

— Нелий.

Смотрительница исчезла из окошка.

За дверью послышались шаги.

Элина знала: сейчас войдут. Схватят. Заставят пить. Переведут в другую камеру. Или наденут цепи, которые уже не будут такими вежливыми.

Она работала быстрее.

Имена проступали кусками.

Где-то только первые буквы. Где-то строки. Где-то ноготь прежнего узника провёл такую глубокую борозду, что даже белая известь не смогла скрыть её полностью.

“Не отдавайте им звук своего имени.”

“Меня звали Лар.”

“У меня была дочь.”

“Я не пустое.”

Элина читала вслух всё, что успевала.

Не потому, что имена просили.

Потому что запрет был построен на том, чтобы их не произносили.

Дверь распахнулась.

Вошли двое стражников и смотрительница. В руках у одного была белая лента с вплетёнными серебряными нитями. Такая не оставит синяков. Просто перетянет горло так, что человек не сможет говорить.

— На колени, — приказала смотрительница.

Элина повернулась.

На лице, наверное, была пыль. На руках кровь. На платье белые полосы извести. Она выглядела не как обвиняемая из Палаты Белой книги, а как девушка, которая ползала по полу старой камеры и спорила со стенами.