Книга Волчья ягодка, страница 45 – Виктория Рогозина

— Тебе достаточно довериться мне, — безразлично сказал он. — И я решу любые проблемы.

Я коротко, сухо рассмеялась, даже не пытаясь скрыть горечь.

— Пока что все мои проблемы создаёшь ты, — парировала я. — Все до единой.

Он не перебил. Не попытался вставить слово. Только сидел, чуть склонив голову, и слушал. И это было почему-то хуже — это спокойствие, эта сосредоточенность.

— Твоя одержимость, — продолжала я, чувствуя, как слова рвутся наружу, как горло саднит от напряжения, — она душит. Ты ломаешь меня, будто я твоя собственность. Вся твоя забота — не забота, а спектакль для самого себя. Ты... ты не знаешь меня, Феликс. — Я выдохнула, с трудом удерживая дрожь в голосе. — Не знаешь, чем я живу, что люблю, какую музыку слушаю... Тебе ведь неинтересно. Тебе плевать.

Он молчал. Только мышцы на скулах заиграли, будто под кожей прошла волна напряжения. Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, стал хищным.

— Ты возвёл себя в абсолют, — тихо добавила я. — И не слышишь больше ничего.

Тишина упала тяжёлой стеной. Я ощутила, как воздух сгущается, становится вязким. Феликс не двигался, но его спокойствие было хуже любой вспышки гнева. Мне вдруг стало страшно. Не за тело — за разум, за то, что эта тишина способна раздавить. Я отступила на шаг и невольно икнула — тихо, жалобно, будто выдала свой страх звуком. Его взгляд — холодный, сосредоточенный — поднялся на меня, и в ту секунду я поняла: сейчас решается что-то важное.

— Кто тебя посмел ударить? — голос Волкова прозвучал низко, глухо, но в нём была сталь.

Я горько усмехнулась, вытирая ладонью пересохшие глаза.

— Отчим, — ответила я, почти бросила. — Он считал, что так воспитывает. У него ведь была «своя правда».

Слова сами по себе казались чужими, будто я говорила не о себе, а о ком-то другом. Но усмешка, что исказила губы, была слишком настоящей, злой, с привкусом боли.

— Тебе не понять, Волков, — продолжила я, уже не сдерживая сарказма. — Ты же родился в богатой, успешной семье. Всё у тебя было — дом, деньги, уверенность. А я… провинциалка. Всё детство мечтала только о том, чтобы вырваться, найти своё счастье, любовь… кого-то, кто не будет похож на него. — Я замолчала, осознав, как сжала кулаки. — Но, похоже, я снова ошиблась.

Феликс молчал. Долго. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался прочесть то, что я прятала за словами. Потом тихо произнёс:

— Значит, ты хочешь найти любовь, не похожую на боль? Хорошо. Я выполню твоё желание.

Я посмотрела на него устало, без злости, без сил.

— Не надо ничего выполнять, Феликс. Просто… отстань от меня. Мне больше ничего не нужно.

Он молчал секунду. Потом шагнул ближе и, не обращая внимания на то, как я отпрянула, притянул меня к себе. Его руки легли на плечи — крепко, но без грубости.

— Это невозможно, — твёрдо сказал он.

И в этих словах было всё — решимость, безумие, привязанность и что-то, похожее на боль. Я смотрела на него, и внутри всё сжалось. Даже если это его чувство — любовь, то она больная. Не спасающая, а разрушающая. Нездоровая, хищная, в которой нет воздуха. И я вдруг поняла, что, возможно, Волков действительно не умеет иначе.

Феликс всё ещё держал меня в объятиях. Его ладонь, тяжёлая и тёплая, скользнула по моей спине, словно стирая следы напряжения, боли, страха. И почему-то — становилось легче. Дыхание постепенно выровнялось, дрожь в руках ушла. От его прикосновений исходило странное, почти физическое спокойствие, будто я стояла на краю пропасти, а он удерживал — не давая упасть.