Книга Ты будешь моей, страница 67 – Ева Малиновская

— Завтра игра.

Она замерла.

Повернулась к нему.

— Какая ещё игра?

— Товарищеская. Поздно вечером. Закрытая. Но тебя пустят.

Ника смотрела несколько секунд.

Потом коротко усмехнулась.

— Ты вообще не умеешь останавливаться, да?

— Нет.

Она покачала головой, стянула с плеч его куртку и бросила ему на колени.

— Спокойной ночи, Громов.

— Придёшь?

Ника уже открыла дверь.

Холодный воздух ворвался в салон.

Она не обернулась.

— Нет.

И вышла.

Только уже на ступенях, почти у двери общежития, достала телефон. Один экран загорелся в темноте.

Новое сообщение пришло через минуту.

Врёшь.

Ника стиснула зубы, убрала телефон в карман и поднялась наверх, чувствуя, как у неё снова горят щёки.

Ночью она спала плохо.

Слишком часто просыпалась, слишком резко переворачивалась на другой бок, слишком хорошо помнила руки Марка и тот момент на пирсе, когда он просто встал перед ней, а в его лице не было ни капли сомнения.

Утром всё это стало ещё хуже.

Потому что реальность не отступила.

Телефон лежал рядом, и, не успев толком открыть глаза, Ника уже увидела сообщение от Аси:

Ты вчера во сколько вернулась?

И почему у тебя лицо с утра было как после преступления века?

Ника не ответила.

Потому что в ту же секунду пришло ещё одно сообщение.

От Марка.

Восемь вечера.

Я буду ждать у арены.

Она выругалась шёпотом, отбросила телефон и села на кровати.

Нет.

Никуда она не пойдёт.

Хватит с неё ночных пирсов, поцелуев, парковок и всего остального безумия.

Она повторила это себе раза четыре, пока собиралась, потом ещё три — пока шла на пары, и ещё раз десять в течение дня.

Не помогло.

Потому что к вечеру, когда дождь снова зарядил по окнам, а в комнате стало сумрачно и холодно, она уже стояла у шкафа и выбирала, надеть тёмную куртку или светлую.

Ася, конечно, заметила всё сразу.

Она сидела на кровати, жевала яблоко и смотрела с той самой ухмылкой, от которой хотелось швырнуть чем-нибудь тяжёлым.

— Ты же не идёшь, да?

— Нет.

— Угу.

— Я просто выйду прогуляться.

— В восемь вечера. В дождь. В сторону арены. Конечно.

Ника схватила резинку для волос.

— Ася.

— Что? Я уже даже не издеваюсь. Я просто восхищаюсь скоростью, с которой твоя гордость погибла смертью храбрых.

Ника бросила в неё подушкой и вышла.

Арена встретила её шумом.

Не толпы — нет. Но внутри всё равно было живо: звук коньков по льду, резкие свистки тренера, гул вентиляции, удары шайбы о борт, крики игроков. Свет прожекторов резал глаза после тёмной улицы.

На трибунах было почти пусто. Пара парней с младших курсов, какой-то пожилой мужчина в куртке команды, дежурная уборщица у дальнего прохода.

И Кирилл.

Вот что Ника увидела первым.

Он стоял у борта уже в форме, со шлемом под мышкой, и говорил с тренером. Когда обернулся, сразу заметил её.

Ника остановилась на верхней ступеньке.

Он тоже замер на секунду.

Потом коротко кивнул — без улыбки, без напряжения, почти официально — и снова повернулся к тренеру.

У Ники внутри что-то неприятно кольнуло.

Вот и всё.

Никакой красивой идеальности больше не было. Только этот сухой кивок, синяк на скуле и ощущение недосказанности, которое отдавало где-то под рёбрами.

Она медленно спустилась и села ближе к стеклу.

Лёд уже резали коньки.

Игроки выехали на разминку.

Марк появился последним.

И, как всегда, арена сразу будто стала его территорией.