Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 47 – Елена Соболь

Сурово.

Грубо.

Честно.

— И ты хочешь сломать Гордею что-нибудь сразу? — спросила я.

— Да.

— Тогда ты сделаешь ему лучший подарок.

Он резко отвернулся.

Затушил сигарету о бетонный блок.

— Знаю.

— От этого не легче.

Я подошла ближе.

Не трогая.

Не давя.

Просто встав рядом, как вставала теперь, кажется, уже слишком часто рядом с мужским гневом, который надо удержать не слабостью, а смыслом.

— Посмотри на меня, — сказала я.

Он посмотрел.

— Если ты пойдешь на него так, как тебе хочется сейчас, Милана останется одна. Ребенок останется в системе. А Гордей расскажет всем, что ее брат — неадекватный строитель с комплексами, который угрожал чиновнику и полез в семью. Ты это понимаешь?

— Да.

— Тогда не смей.

Он долго молчал.

Так долго, что мне самой стало тяжело дышать.

— Ты всегда так разговариваешь с мужчинами, которых просишь не убивать ради тебя? — спросил он хрипло.

Я моргнула.

Потом почти рассмеялась от абсурдности.

— Нет. Обычно у меня нет такой практики.

Он усмехнулся.

На этот раз по-настоящему.

Но сразу снова стал серьезным.

— Не ради тебя, Влада.

— Тогда ради кого?

— Ради себя. Ради Милы. Ради племянника. Ради того, чтобы не дать Волку решить, что он всех нас раскидал как надо.

Я кивнула.

— Вот и держись за это.

Ветер швырнул в нас мелкую снежную крупу.

Мы оба на секунду сощурились.

— Поедем, — сказал он вдруг.

— Куда?

— В тот дом. Который я тебе показывал. Там теплее.

Я замерла.

Не от страха.

От того, как мгновенно ожило внутри все то, чему я так упорно не давала имени.

Дом.

Лес.

Тишина.

Мужчина рядом.

Опасно.

Но я слишком устала все время отступать от любого пространства, где потенциально может быть не больно.

— Хорошо, — сказала я.

И по тому, как он на секунду закрыл глаза, я поняла:

не только я знала, что мы сейчас едем не просто греться.

--

В доме было тепло.

Тепло не как в помещении.

Как в идее защищенности, которую я почти разучилась ощущать без подвоха.

Даниил включил свет только в гостиной и на кухне.

За окнами темнел лес.

Внутри пахло деревом, кофе и свежей штукатуркой.

Тишина стояла такая, что слышно было, как щелкает батарея.

Я сняла пальто.

И почти сразу почувствовала себя слишком большой.

Слишком живой.

Слишком видимой.

В чужом доме это ощущается особенно остро:

как ложится ткань по животу,

как натягивается свитер на груди,

как устают ноги,

как хочется сесть не красиво, а удобно,

как звучит собственное дыхание.

Даниил варил кофе на кухне.

Не спрашивая, какой.

Запомнил, кажется.

Или просто чувствовал.

— Садись, — сказал он, поставив чашку на стол.

Я села.

Ладони легли на теплую керамику.

Сердце билось слишком сильно для простой поездки “в тепло”.

— Здесь очень тихо, — сказала я.

— Поэтому я его и люблю.

— Ты любишь этот дом?

— Да.

— Тогда почему продаешь?

Он пожал плечом.

— Потому что не все красивое можно оставить себе.

Фраза прозвучала почти двусмысленно.

И оба это услышали.

Я увидела по тому, как он сразу отвел взгляд в сторону окна.

Не толкал.

Не нажимал.

Опять не давил.

От этого становилось только опаснее.

— Иногда мне кажется, — сказала я тихо, — что после Гордея меня может качнуть в любую сторону, где просто не бьют.

Даниил поднял глаза.

— Меня это не устраивает.

Я замерла.

— Что именно?

— Что рядом со мной ты будешь думать не “я хочу”, а “здесь хотя бы не больно”.