Книга Измена. Шипы, страница 41 – Елена Валерьева

Он промолчал.

Я чувствовала, как во мне медленно поднимается что-то почти холодно-насмешливое.

— Ревнуешь? — спросила я очень тихо.

Тишина в трубке стала осязаемой.

Попала.

Господи, как легко, оказывается, задеть мужчину, который считал тебя вечной константой.

— Не говори ерунды, — выдавил он.

— Тогда не звони мне с такой ерундой.

— Я не с ерундой.

— А с чем?

Он не ответил сразу.

Потом произнёс голосом, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а теперь только заныла старая рана:

— Мне тяжело видеть, что ты… что возле тебя уже кто-то есть.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Почти признание.

Почти боль.

Почти то, что раньше заставило бы меня плакать всю ночь.

А сейчас я вдруг поймала себя на странной ясности.

Ему невыносимо не потому, что он любит меня достаточно, чтобы не уходить. А потому, что мир, где я начинаю существовать отдельно от него, бьёт по его самолюбию.

И это знание почему-то принесло не только боль.

Ещё и силу.

— Спокойной ночи, Андрей, — сказала я.

И положила трубку первой.

Да, я ревновал.

Само это слово казалось мне унизительным, почти неприличным в моей ситуации. Ревновать жену, от которой сам ушёл к беременной любовнице, — надо было постараться, чтобы выглядеть большим идиотом. Но логика тут вообще не работала.

Я увидел её возле магазина случайно.

Притормозил у светофора — и вот она. Ветер треплет волосы, в руках пакеты, рядом мальчишки, а какой-то мужик грузит ей в багажник банки с лаком. Спокойно. Просто. По-хозяйски. Даже не слишком близко к ней стоит, что почему-то задело сильнее, чем если бы начал откровенно липнуть.

Он был на месте.

Вот что в нём раздражало.

Никакого вызова. Никакой бравады. Не павлин. Не приторный спасатель. Просто крепкий взрослый мужик, который знает, какой лак лучше для улицы, и не делает из этого театра.

А Вера смеялась.

Совсем чуть-чуть. Но я увидел.

И меня будто кто-то изнутри полоснул тупым ножом.

Смешно, да? Я видел её плачущей, злой, холодной, разбитой, собранной, официальной в суде. И всё это выдерживал, потому что так или иначе был частью причины. А один короткий её смех рядом с другим мужчиной оказался почти невыносимым.

Собственничество — мерзкая штука. Даже когда ты понимаешь, что не имеешь права, внутри всё равно воет что-то примитивное: моё.

Только она уже не была моей.

Поэтому и звонок вышел таким жалким.

Я сам понял это, едва положил трубку. Но было поздно. Слов назад не заберёшь. Она услышала в моём голосе ревность. Конечно услышала. Вера всегда слышала то, что я сам в себе ещё не успевал назвать.

Лиза заметила моё состояние сразу.

Мы ужинали молча — если это можно назвать ужином. Она ковыряла вилкой гречку, я смотрел в тарелку и почти не ел. Воздух между нами давно стал каким-то особенно хрупким, как будто любое слово может разнести всё вдребезги.

— Что случилось? — спросила она наконец.

— Ничего.

Сказал и сам чуть не скривился. Вот ведь привычка. Универсальный мужской мусорный пакет для всего, что страшно назвать.

Лиза усмехнулась без радости.

— Опять это прекрасное «ничего». Ты бы хоть раз для разнообразия соврал талантливее.

Я поднял взгляд.

— Я видел Веру.

Её лицо изменилось сразу. Слегка. Но заметно. Как будто мышца под глазом дёрнулась.

— И?

— У магазина.

— И?

— Она была не одна.