Книга Измена. Шипы, страница 29 – Елена Валерьева

На практике всё выглядело иначе.

Он уезжал — и у меня сводило живот. Не от ребёнка. От ревности.

Возвращался — и я принюхивалась к его одежде, будто сумасшедшая. Искала не духи, не следы секса, конечно. До такого унижения я бы, наверное, не опустилась. Или опустилась бы, кто знает. Я искала дом. Её присутствие в деталях. Чужой порошок, еду, собачью шерсть на рукаве, интонацию, с которой он мог сказать «Вера просила» или «У Глеба температура».

Самой противно.

Но есть ревность к любовнице, а есть ревность к жене. Это совершенно разные звери. Первая всё ещё питается надеждой и азартом. Вторая — завистью к целой прожитой жизни.

Когда он начал чаще говорить о детях, меня это сначала даже радовало. Значит, не бездушный. Значит, не из тех мужиков, что исчезают после первого суда. Значит, мой ребёнок хотя бы родится от человека, способного любить детей не на фотографии.

Потом это стало раздражать.

Потому что дети тянули за собой всё остальное.

— У Глеба кашель.

— Матвей вообще со мной не разговаривает.

— Вера подала на развод.

— Надо решить по школе.

— Надо купить младшему кроссовки, у него нога выросла.

Вера. Вера. Вера.

Даже когда он говорил не о ней, она стояла за каждой фразой как тень. Потому что именно она знала размеры кроссовок, дозировку сиропа, расписание тренировок, что младший ест, когда болеет, а старший делает, когда злится.

Я оказалась рядом с мужчиной, у которого вся важная жизнь уже случилась без меня.

И да, это было то, чего я сама добивалась. Но одно дело — понимать факт. Другое — жить внутри него.

В тот день я поехала смотреть коляску.

Одна.

Он обещал выбраться пораньше, но, конечно, не смог. Работа. Потом заехать к детям. Потом перезвонить. Я стояла в магазине среди рядов с бутылочками, пелёнками, смешными крошечными носками и вдруг так остро почувствовала своё одиночество, что стало нечем дышать.

Рядом муж и жена спорили о цвете коляски. Она хотела бежевую, он — тёмно-синюю. Обычная ерунда. Милый, бытовой спор людей, которые вместе собираются домой. А я держала в руках ценник и не могла понять, зачем вообще приехала. Как будто если сама выберу коляску, это хоть как-то сделает меня настоящей, а не запасным сценарием чьей-то чужой жизни.

Я всё-таки купила кроватку. Самую простую. Белую.

Когда привезли, собирать было некому.

Точнее, был Андрей, но приехал поздно, усталый, с этим своим отсутствующим лицом человека, у которого внутри всё ещё идёт другой фильм.

— Может, завтра? — спросил он, глядя на коробки.

— Нет, — ответила я. — Сегодня.

Он молча снял куртку и принялся собирать.

Я сидела на диване и смотрела, как он вкручивает винты, шуршит пакетами с фурнитурой, хмурится над инструкцией. Руки у него красивые. Всегда мне нравились. Большие, тёплые, надёжные на вид. Обманчиво надёжные.

— Ты был у них? — спросила я.

— Да.

— Как дети?

— Нормально.

Это «нормально» меня уже бесило. Мужское универсальное слово, которым можно прикрыть и температуру, и ненависть подростка, и разбитый брак, и почти любое внутреннее кровотечение.

— Нормально — это как?

Он не поднял головы.

— Глеб скучает. Матвей злится.

— А она?

Винт в его пальцах остановился.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Зачем тебе?

— Затем, что я хочу знать, как чувствует себя женщина, у которой ты только что был.