Книга Измена. Шипы, страница 25 – Елена Валерьева

Тётя Нина открыла дверь, посмотрела на меня — и сразу всё поняла.

Никаких «что случилось?». Никаких ахов.

Просто отступила в сторону:

— Заходи.

Я вошла, сняла обувь и вдруг расплакалась.

Вот так. От одного этого «заходи».

Она обняла меня крепко, сухими, сильными руками.

— Ну-ну, девочка. Давай.

На кухне пахло сушёной мятой и чем-то печёным. Я села, уткнулась в чашку с чаем и всё рассказала. Почти без остановки. Рынок. Девка с животом. Веранда. Андрей. Дети. Развод.

Слова лились сами, как гной из прорванной раны. Противно, зато давление спадает.

Тётя Нина слушала молча. Только однажды спросила:

— Он хоть любил тебя?

Я посмотрела на неё.

Странный вопрос. Не «почему так сделал», не «что теперь», не «что за дрянь». Именно это.

— Любил, — сказала я после паузы. — Думаю, любил.

Она кивнула, будто это было важно.

— Тогда больнее.

И всё. Всего два слова. Но именно они были самыми точными за последние сутки.

Больнее — не когда тебя никогда не любили. Больнее, когда любили и всё равно сделали это. Потому что тогда рушится не только настоящее. Тогда прошлое тоже начинает крошиться под ногами. Ты смотришь назад и не понимаешь, чему вообще можно верить.

— Я продала мамин дом, — сказала я вдруг. — Вложила в этот. В наш. А теперь…

Голос сел.

Тётя Нина поставила передо мной тарелку с пирогом.

— Дом не виноват.

— Я знаю.

— И ты не виновата.

Я сжала пальцы на чашке.

— Это ты сейчас как женщина говоришь или как родственница?

— Как человек, который прожил дольше, чем ты, и видел, как мужчины портят не только свою жизнь.

Она отпила чай.

— Не вздумай искать в себе причину его похоти и трусости. Это разные болезни, но обе не твои.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Очень поэтично.

— А я не поэтесса. Я правду люблю.

После обеда я забрала Глеба, купила продукты и вернулась домой. Действовать было легче, чем думать. Пока руки заняты пакетами, ключами, супом, грязной обувью в прихожей — сердце не успевает разорваться снова.

Вечером приехал Андрей за вещами.

Я специально заранее вывезла детей к соседке на участок — якобы помогать поливать клубнику. Не хотела, чтобы они видели этот фарс.

Он вошёл в дом своим ключом и остановился в коридоре, будто ждал разрешения дышать. Осунувшийся, небритый, в той же куртке. За ночь постарел лет на пять. И нет, это не порадовало. Чужое разрушение не всегда лечит своё.

— Я быстро, — сказал он.

— Желательно.

Он посмотрел на сумки у стены.

— Всё собрала?

— Почти.

— Почти?

— Часы не отдам.

Он моргнул.

— Вера…

— Это подарок. Мой. Останутся здесь.

Он открыл рот, потом закрыл.

Хорошо. Пусть привыкает, что не всё теперь можно договорить.

Мы прошли в спальню вместе. Я стояла у двери, пока он открывал шкаф, проверял полки, складывал оставшееся. От него пахло чужим домом — сладковатым освежителем, незнакомым порошком, ещё чем-то новым, не моим. Меня от этого запаха буквально передёргивало.

— Ты подала? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

Пауза.

— Так быстро.

Я усмехнулась.

— А ты думал, я дам тебе время дорастить ещё пару параллельных семей?

Он резко обернулся.

— Не надо так.

— Как? Называть вещи своими именами?

— Я и так понимаю, что виноват.

— Нет, Андрей. — Я смотрела на него в упор. — Не понимаешь. Если бы понимал, не говорил бы со мной тоном человека, которому неловко. Неловко — это когда забыл чей-то день рождения. А ты развалил семью.