Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 65 – Екатерина Мордвинцева

— Я не могу этого сказать, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я не могу обещать то, что не в моей власти.

— А что в твоей власти? — я чувствовала, как голос срывается, как паника и гнев захлёстывают меня. — Что ты можешь? Ничего! Ты — врач, ты должен лечить, спасать, а ты даже это не можешь!

— Кристина...

— Не называй меня так! — я закричала, и мой крик разнёсся по палате, ударился о стены, вернулся ко мне. — Ты не имеешь права! Ты не знаешь, что я чувствую! Ты не знаешь, что такое терять!

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Знаю, — сказал он тихо. — Я терял. Я знаю.

— Тогда почему ты сидишь здесь? — я смотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Почему ты не там? Почему ты не ищешь? Почему ты не делаешь хоть что-то?

— Потому что я ничего не могу сделать, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я на секунду замерла. — Потому что я не могу вернуть самолёт. Не могу найти их. Не могу сделать так, чтобы тебе не было больно. Я ничего не могу.

— Тогда уйди! — я кричала, и слёзы застилали глаза. — Уйди! Оставь меня! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу никого видеть!

— Кристина...

— Уйди! — я схватила подушку и швырнула в него. — Уйди, пожалуйста, уйди!

Он встал. Я смотрела на него сквозь слёзы, и видела, как его лицо бледнеет, как его руки дрожат.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду.

Он повернулся и вышел. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Я плакала. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Я плакала о Маше, Жене, Лере. О том, что их больше нет. О том, что я никогда их не увижу. О том, что мир продолжает вращаться, а они остались там, в океане, навсегда.

Я плакала о том, что я жива. Что я здесь. Что я чувствую.

Я плакала о нём. О том, что выгнала его. О том, что кричала. О том, что не смогла сдержаться.

Я плакала, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота.

* * *

Я не знаю, сколько времени прошло.

Может быть, час. Может быть, два. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как пустота заполняет меня, как я становлюсь пустой, как боль уходит, оставляя только тупое, ноющее чувство, которое было даже не болью, а её тенью.

Я думала о том, что сказала ему. О том, как кричала. О том, как швырнула подушку. О том, что он не заслужил этого. Он хотел помочь. Он был рядом. А я...

Я закрыла глаза. Мне было стыдно. Мне было больно. Мне было пусто.

Когда я снова открыла глаза, уже темнело. Гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, но я смотрела на неё и не чувствовала ничего.

Я повернула голову к двери и увидела её.

Под дверью лежал белый листок бумаги, сложенный в треугольник, как в детстве, когда мы писали записки друг другу на уроках.

Я смотрела на него несколько минут, не решаясь встать. Потом, собрав все силы, спустила ноги с кровати и встала. Голова закружилась, но я удержалась, держась за спинку кровати. Сделала шаг, другой, третий.

Я наклонилась и подняла листок.

Бумага была тёплой — он держал её в руках, прежде чем положить под дверь. Или мне просто казалось.

Я развернула листок. На нём было написано несколько строк. Его почерк был быстрым, почти неразборчивым, но я разобрала каждое слово.

«Кристина.

Я не умею говорить правильные слова. Я не умею обещать то, что не могу исполнить. Но я умею быть рядом. Я умею ждать. Я умею надеяться.