Книга Не мой формат, страница 39 – Кира Северина

«Былотрижды, — поправил организм, до сих пор пребывавший в состоянии лёгкого, приятного изумления. — И, между прочим, во второй раз ты сама просила добавки. Очень вежливо. Почти на коленях».

Я приоткрыла один глаз. За окном — утро. Рядом — Макс, проснувшийся, очевидно, давно, потому что лежал он, подперев голову рукой, и разглядывал меня с выражением кота, который не просто добрался до сметаны, а переехал в неё жить, прописался и подал документы на гражданство.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ничего не было, — сказала я.

— Конечно. — Он кивнул с серьёзностью нотариуса, заверяющего заведомо подложный документ. — Абсолютно ничего. Особенно во второй раз. Которого, разумеется, тоже не было. И в третий, которого не было настолько громко, что, я думаю, его не было слышно даже в соседнем корпусе.

— Корпусодин.

— Значит, не было слышно по всей стране. В прямом эфире.

Я натянула одеяло до подбородка с достоинством сенатора, на которого пытаются повесить чужую растрату.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Это была разрядка. Чисто физиологическая. Накопилось — стравили. Как пар из чайника. Чайник, заметь, не влюбляется в плиту. Чайник свистит и выключается.

— Соболева. — Он наклонился ближе, и голос упал в тот бархатный регистр, от которого по позвоночнику пробежало всё вчерашнее, в хронологическом порядке. — Вчера ты подо мной не про чайники думала. Вчера ты забыла, как меня зовут. Дважды. Я даже слегка обиделся и был вынужден напомнить. Подробно.

— Я не стонала.

— Тыпела. Без слов, но с большим чувством. Я бы сказал — сольный концерт. Аншлаг.

Я запустила в него подушкой. Он, естественно, поймал — лениво, одной рукой, не меняясь в лице. Я начинала всерьёз ненавидеть его рефлексы. Отдельной, выдержанной, как дорогой коньяк, ненавистью.

— Если хоть одна живая душа узнает… — начала я.

— Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» — это вся страна плюс человек за пультом детектора, который вчера, кажется, впервые за сезон выкрутил стрелку честно.

Я застонала и спрятала лицо в одеяло.

— Вот, — удовлетворённо отметил Макс. — Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное.

* * *

Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.

А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, — вот это олимпийская дисциплина.

Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись — и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.

— Спокойнее, — шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку. Мою, между прочим. — Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.

— Между наминичего не было.

— Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. — Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. — Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.