Книга Не мой формат, страница 2 – Кира Северина

«Магией» оказались семь страниц договора о неразглашении, набранных шрифтом для муравьёв с орлиным зрением. Я подписала не читая. Не потому что не умею читать договоры — наоборот, слишком хорошо умею и знала, что под этим документом в любом случае соглашаюсь продать им своё лицо, свои реплики и, при удачном монтаже, остатки достоинства.

Зато под тем же документомони соглашались пустить меня внутрь. А внутрь мне и было нужно.

— Тут просто стандартное, — заверила Алина, пока я расписывалась в четвёртый раз.

— Конечно, — согласилась я. — Стандартное «вы не имеете претензий, даже если мы покажем, как вы рыдаете над тарелкой супа крупным планом».

Алина моргнула.

— Ты раньше снималась?

— Нет. Просто много смотрю.

Это была чистая правда.

Три года я смотрела такие шоу профессионально — с блокнотом, со стоп-кадрами и с тем чувством моральногопревосходства, которое некоторым заменяет спорт.

Десять колонок, сотни тысяч просмотров и один на всех очень довольный собой тон. Я знала про монтаж, про подсадные ссоры, про то, как из двух чужих людей за восемь серий лепят пару, в которую потом верит вся страна и половина еёбабушек.

Поэтому, когда редакция предложила пробраться внутрь и написать, как это делается на самом деле, я согласилась раньше, чем мне дорассказали условия.

Репортаж года. Так и сказали. Обожаю, когда мне торжественно обещают то, что я и так собираласьунести.

* * *

Внутри пахло свежей краской, кондиционером и чьими-то очень дорогими духами, вылитыми с расчётом «на всякий случай — на всех сразу».

Меня повели по студии, и я мысленно ставила галочки.

Тёплый свет — есть: чтобы зритель путал духоту павильона с теплом в груди.

Гигантское сердце из лампочек на дальней стене — есть: на случай, если кто-то в зале забыл, ради чего, собственно, собрался.

Диваны цвета пыльной розы, расставленные так, что двое неизбежно оказываютсяслишком близко, — есть.

Я могла бы водить тут экскурсии. Возможно, когда-нибудь и буду. Платные.

— А вот наша исповедальня! — гордо объявила Алина, распахнув дверь в каморку с одним креслом, одной камерой и коробкой бумажных платочков, выставленной так заботливо, будто этовещественное доказательство. — Сюда приходишь, когда хочешь поделиться чувствами.

— Или когда вам нужен закадровый голос, чтобы склеить две несклеиваемые сцены, — сказала я.

— …Или это, да.

Меня усадили в кресло. Загорелся красный огонёк — тот самый, что вспыхивает ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко.

— Расскажи на камеру, зачем ты пришла на шоу, — попросил голос из динамика. Женский, ровный, с той ленцой, с какой говорят люди, давно отвыкшие, что им возражают.

Я посмотрела в объектив и улыбнулась так искренне, как умею только в кадре.

— Я пришла за любовью, — сказала я. — Большой, настоящей и, желательно, при хорошем свете.

Я могла бы добавить, что будет с этой фразой дальше: её подложат под рояль, скрипки вступят ровно на слове «любовь», и к финалу сезона вся страна решит, что я мечтала об этом с пелёнок. Кухню я зналанаизусть — настолько, что смонтировала бы лучше них.

Но это я оставила при себе.

Пауза в динамике длилась ровно столько, сколько нужно человеку по ту сторону, чтобы решить: влепить мне выговор или прибавку.

— Интересно, — сказал голос наконец. — Очень интересно.