Книга Никто не узнает, страница 126 – Татьяна Никандрова

Богдан какой-то другой. Никогда его таким не видела. Суровый, мрачный, опасный. В глазах ярость плещется, а голос нотками гнева вибрирует. Да и вообще весь его вид подавляет и парализует. Я, словно мышка, попавшая под гипноз удава, — вроде бы страшно, а сбежать не могу.

— Ну что, довольна собой? Отыграла все по высшему разряду? — саркастично выплевывает он. — Главное же — это лицо сохранить, да? Чтоб никто ничего не узнал, никто ничего дурного не подумал. Ты же, блин, уважаемая писательница, аристократка, тебе свое достоинство ронять никак нельзя…

— Что ты такое говоришь? — впечатываюсь спиной в стену и возмущенно вздергиваю брови.

— Правду я говорю, Карин, правду, — парень упирает руки по обе стороны от моей головы и нависает надо мной черной тучей. — Мы с тобой два гребанных года не виделись, а ты не придумала ничего лучше тупорылой фразочки о том, что рада за меня?

— Я действительно рада… — отзываюсь я, но как-то уже совсем неуверенно.

— Опять беспощадную суку врубила, — Богдан закатывает глаза, а едкая ирония в его голосе достигает пика. — Я же просил говорить честно! Честно, твою мать! Или ты уже забыла, что это такое?!

Он ударяет кулаком в стену, и я затравленно вздрагиваю. На лбу парня бешено пульсирует вена, а из ноздрей вот-вот повалит пар. Он недоволен, зол, взвинчен до предела. Смотрит на меня сверху вниз и испепеляет взглядом. Прямо по углям протаскивает.

Но эмоции, пусть даже негативные, — это хорошо. Это здорово. Они гораздо лучше безразличия. Там, где есть эмоции, всегда есть шанс.

— Хочешь честности? Ну, держи, — сиплю я, зачарованно глядя на его маняще-приоткрытый рот, из которого вырывается учащенное дыхание. — Прямо сейчас я собиралась ехать к тебе. Хотела просить прощения и умолять вернуться. Хотела признаться, что все это время думала о тебе. Постоянно думала. Что никогда и ни с кем я не была так счастлива, как с тобой. Что эти два года в разлуке были ужасной, ужасной ошибкой, — голос предательски срывается, а на глаза наворачиваются слезы. — Ошибкой, за которую я до сих пор расплачиваюсь…

Жадный глоток воздуха, тихий всхлип, и вот мое самообладание осыпается мелкой крошкой. Только сейчас до меня в полной мере доходит, как я скучала по Богдану, как тоскливо и одиноко мне было без него.

— Тише, детка, не плачь, — парень мгновенно смягчается, и в его тоне появляются отголоски былой нежности, которой мне так отчаянно не хватало. — Ну ладно-ладно, иди ко мне…

Наклонившись, он утыкается своим лбом в мой и мягко обхватывает ладонями щеки. Его горячее дыхание скользит по моему лицу, грея, успокаивая, утешая.

— Я понимаю, ты злишься, — притягиваю Богдана к себе за рубашку, потому что мне хочется, чтобы он был ближе, еще ближе. — Я столько дров наломала. Но теперь… Теперь я наконец прозрела, — еще один всхлип. — Мне никто, кроме тебя, не нужен. Никто, слышишь?

Богдан дышит мне в лицо, прижимаясь животом к моим ребрам, а внутри меня один за другим тают многолетние ледники. В душе наступает оттепель, и застоявшаяся боль выходит наружу вместе со слезами, которые я даже не пытаюсь сдерживать. Пусть текут, пусть отчищают сердце, пусть приносят долгожданный покой.

— Я тебя люблю, люблю, люблю, — как заведенная шепчу я, покрывая частыми влажными поцелуями его лицо. — Так люблю, что самой страшно.