Книга Бунтари не попадают в рай, страница 34 – Татьяна Никандрова

— Ну а в карму? В карму ты веришь? – не унимается девчонка, поворачиваясь ко мне лицом.

Она глядит так, будто ей жизненно важен мой ответ. Будто от него зависит ее судьба. С надеждой и нетерпением. Знаете, когда на тебя так смотрят очень сложно оставаться пофигистом и нести всякую пургу. Хочется казаться чуточку лучше, чем ты есть на самом деле. И чуточку умнее.

— Ну, – приподнимаюсь на локтях и напрягаю мозговые извилины, – мне нравится думать, что человек сам творец своей судьбы, понимаешь? В том смысле, что его действия в настоящем влияют на его будущее. Типа как в той сказке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – себя потеряешь…

— Да, только в жизни, к сожалению, нет таких указателей. И не всегда понятно, куда надо поворачивать, чтобы все наладилось…

— А как же интуиция?

— Нет, у меня она не работает, – мотает головой Ася.

— Может, тебе так просто кажется? – дергаю ее за капюшон, вынуждая лечь рядом. – Может, ты просто к ней не прислушивалась?

Честно? Если бы неделю назад, мне кто-нибудь сказал, что я буду вести вот такие вот глубоко философские беседы с малознакомой девчонкой, я бы рассмеялся ему в лицо. Потому что душевные поиски и метания – совсем не моя тема. Я материалист и живу настоящим. Все эфемерное и недоказанное волнует меня лишь постольку-поскольку. Ну, по крайней мере, раньше так было.

Но сейчас, валяясь на крыше и пялясь в пепельно-серое, я вдруг осознаю, что и правда увлекся нашим разговором. Что рассуждать о принципах мироздания для меня естественно и даже интересно. Должно быть, все дело в Асе. Она – человек очень тонкой душевной организации, и рядом с ней я и сам настраиваюсь на какую-то другую, более высокочастотную волну.

— У меня такое ощущение, что я родилась глухой, – делится она. – Не в том плане, что я не слышу окружающих звуков, а в том – что я не слышу себя. Не замечаю знаков. Не учусь на своих ошибках. У меня вся жизнь кувырком, и лучше не становится. Наверное, я реально какая-то не такая…

— Хочешь сказать, ты ни разу в жизни не испытывала радости? Не была счастлива? – недоверчиво хмурюсь я.

— Была, конечно, но в этом вроде как нет моей заслуги…

— Брехня! – легонько щелкаю ее по носу. – Почему ты так строга к себе? Если все хреново, значит, это твоя вина, а если хорошо, то в этом нет твоей заслуги! Что за двойные стандарты, Ась?

— Я… Я как-то с этой стороны не смотрела, – она улыбается.

— А ты посмотри, – хмыкаю я. – Глебас фигни не скажет!

— Это точно, – она протягивает руку и дотрагивается до тыльной стороны моей ладони. Осторожно и совсем легонько, словно боится обжечься. – Спасибо тебе, Глеб. Ты такой умный.

— Пожалуйста, домовенок, – ободряюще сжимаю ее тонкие пальчики и, сделав последнюю затяжку, отбрасываю окурок. – И это… Если тебя Стелла опять будет доставать, ты не стесняйся, мне говори, лады?

— Хорошо.

Больше мы не разговариваем.

Просто лежим на холодной крыше и любуемся тем, как с неба радужными хлопьями падает, возможно, последний в этом году снег.

Егор

— Давно не виделись, – улыбается Стелла, когда я сажусь рядом с ней на скамейку.

На этой неделе я действительно не так часто появлялся в колледже. А все из-за органов опеки, которые то и дело дергали нас с дядей Валентином, требуя принести очередную бумажку. На собственной шкуре я испытал все «прелести» бюрократии и узнал, каким «увлекательным» может быть стояние в десятиметровой очереди.