Книга Рей и Рита. Прости меня, моя любовь, страница 95 – Татьяна Никандрова

Она делает глубокий вдох, очевидно, чтобы справиться с подступающей истерикой, а потом добавляет:

— Прости меня, Денис. Прости, пожалуйста, но я не могу поступить иначе.

Вот и все, Рей. Вот и остался ты без Риты. Теперь уже насовсем. Видать, поздно уже, перегорела она… А, может, еще горит, но уже не тобой. Проебал ты свой шанс, профукал.

Несколько раз мотаю головой, мол, понял, не дурак и с трудом поднимаюсь с колен. В теле ощущается свинцовая тяжесть, а в левом подреберье ужасно ноет. Должно быть это мышечный орган, в котором произрастает любовь к Рите, разрывается. Понял, что обречен на вечные муки, вот и мечется.

Рита встает на ноги вслед за мной, а ее рот по-прежнему дрожит в беззвучной истерике.

— Чего ты плачешь, милая? Не плачь. Ты ни в чем не виновата, – я ласково глажу ее по волосам. – Ты ведь приняла решение, определилась. Молодец. Сильная девочка. Не лей слезы из-за такого дурака, как я. Не заслужил.

— Ты не дурак, – шепчет она, сотрясаясь уже всем телом.

Я натягиваю уголки губ вверх и тихонько посмеиваюсь.

Не дурак, говоришь? А, по-моему, самый настоящий. Потому что только дурак мог упустить такую потрясающую женщину.

Собрав в кулак остатки самообладания, я двигаюсь на выход и распахиваю дверь гостиничного номера. Оборачиваюсь и, глядя на Риту, легонько киваю ей, но не просто в знак прощания, а в знак того, что отпускаю. Отпускаю, несмотря на то, что люблю. Люблю так, как никого не любил. И так, как никогда больше не полюблю.

Сердце заходится в оглушающем марше, а в голове пульсирует одна единственная мысль.

Будь счастлива, моя девочка.

Рита

Мне тогда было одиннадцать. Я вновь пристала к бабушке с расспросами о родителях. Где моя мать? Почему не живет с нами или хотя бы не навещает? А что с отцом? Он умер или жив? Они были женаты? У них есть еще дети?

И хоть к тому моменту я уже поняла, что наша с бабушкой семья в корне отличается от традиционной, где у ребенка есть и мама, и папа, причины такой ситуации мне были по-прежнему неясны.

Я не могла избавиться от ощущения вселенской несправедливости, словно меня обокрали. И, несмотря на то, что мне очень хорошо жилось с бабушкой, я отчаянно хотела докопаться до истины, разобраться, как же так вышло, что в моей жизни есть только она одна.

— Ритка, хватит! – раздраженно отмахнулась тогда бабушка. – Сто раз ведь уже обсуждали! Никак не уймешься!

— Ну, ба, – настаивала я. – Ведь моя мама – это твоя дочь, почему вы не общаетесь? Неужели ты даже не знаешь, где она сейчас?

Она грустно вздохнула и, опустившись на стул, подперла ладонью подбородок. Помнится, тогда бабушка впервые показалась мне сильно постаревшей. Морщинки на ее лице стали более явными, а в синих глазах будто отразилась вся тяжесть пережитых испытаний.

— Твоя мать, Ритуля, была неплохой женщиной. Симпатичной, доброй, местами сообразительной… Но была в ней одна черта, которая все сгубила. И наши отношения, и ее саму – она не умела поступать правильно и панически боялась ответственности.

— Ответственности? – я-то думала, что бабушка в сотый раз расскажет про разгульный образ жизни, который вела моя родительница, а тут она выдала что-то новенькое.

— Да. По молодости Людка была очень амбициозной, но все ее амбиции померли от неумения держать слово, – сурово изрекла бабушка. – Она родила тебя, но решила переложить ответственность на мои плечи. Испугалась, видите ли… А все потому, что ей жить хотелось красиво в этой своей Москве треклятой… Мужика богатого мечтала найти, в хоромах почивать… И знаешь, что, Ритуль? Никого путевого она не нашла. И никем путевым сама не стала. Только себя потеряла.