Книга Слабо не влюбиться?, страница 97 – Татьяна Никандрова

Насколько я поняла, телефоны в армии не приветствуются, но парни все равно умудряются пользоваться гаджетами. Исподтишка и шифруясь. Именно поэтому надо общаться быстро и по делу, ведь разговор в любой момент может оборваться.

— Пойдет. Только холодно, зараза. Задолбался мерзнуть. А так все хорошо, — в Тёмкиной трубке гудит ветер. — Что с преподом по истории искусств? По-прежнему тебя достает?

— Да, кажется, я попала в список его нелюбимых студенток, — горестно вздыхаю.

Вениамин Иванович невзлюбил меня на самом первом занятии, когда поймал на том, что я не записываю каждое его слово. История искусств — предмет, безусловно, интересный, но все же абсолютно не прикладной. Он, скорее, нужен для общего образования, нежели чем для решения конкретных профессиональных задач. Да и тот материал, что Вениамин Иванович дает на лекциях, с легкостью можно найти в Интернете. Именно поэтому в тот день я не спешила конспектировать.

Очевидно, преподавателя оскорбило мое, как он тогда выразился, пренебрежительное отношение, и с тех пор он постоянно ко мне цепляется. То ответ у меня недостаточно глубокий, то мой доклад недостаточно раскрывает тему. Короче, все ему не так. По этой причине я с трудом представляю, как буду сдавать зачет по этому предмету.

— Скажи этому старому зануде, что его история искусств тебе в жизни не пригодится, — со свойственной ему легкостью рассуждает Соколов. — Пусть идет к черту!

На секунду в воображении вспыхивает сценка, как я и впрямь высказываю это все чопорному Вениамину Ивановичу. Улыбка становится шире — препод бы в осадок выпал!

Но без Тёмы я, к сожалению, не такая отважная. Друг ушел в армию — и я завязала с безбашенными поступками. Больше не ем насекомых, не катаюсь на байке и не хожу по сомнительным заведениям. Моя жизнь теперь спокойна и упорядочена. Никаких эксцессов.

— Если я ему так заявлю, то не видать мне зачета как своих ушей, — смеюсь в трубку. — Лучше я как-нибудь по старинке: отмолчусь в надежде на то, что он сменит гнев на милость.

— Ты слишком хорошая, Солнцева, — в интонациях Артёма слышится нежность. — Не позволяй этому миру себя сожрать, ладно?

— Ладно, — чуть сильнее сжимаю трубку, словно стремясь передать ей свою щемящую печаль.

Когда Соколов вот так со мной разговаривает, я снова начинаю чувствовать то, чего чувствовать не должна.

— Я пипец как соскучился, — неожиданно выдает он. — По тебе, по дому, по картошке фри из Макдоналдса, по диджейскому контроллеру.

Друг не в первый раз заводит речь о подобном, но сегодня в его голосе особенно много грусти. Должно быть, сейчас — у него один из тех моментов, когда накрывает. Когда тоска по былой жизни становится нестерпимой и достигает пика.

— Еще полгодика, Тем. Еще немного, — приговариваю я.

— Я знаю, Вась, знаю, — Соколов выдыхает и нарочито весело добавляет. — Как там Грановская? Все воюет со своим сводным?

— Ага, того и гляди поубивают друг друга.

— Бедный парень. Зная Лерку, могу с уверенностью сказать, что ему приходится ой как несладко, — ржет друг.

— По-моему, мы должны быть на ее стороне, — с укором говорю я. — Она же наша подруга!

— Так-то оно так, но я до сих пор помню, как Грановская вцепилась мне в волосы в пятом классе. Я тогда чуть раньше времени не полысел!