Книга Второй шанс для мачехи-визажиста, страница 50 – Диана Маш

Старуха перевела на Мирославу выжидающий взгляд. Девушка помрачнела.

— Еды больше нет, — отчеканила она, уставившись свекрови прямо в глаза. — Ужин был только на нас троих. В другой раз предупреждайте о приходе заранее. Мы не ждали гостей.

Дети её слушать не желали. Ум короток, страх перед дядькой быстро забылся. Они заколотили по столу деревянными ложками и, заливаясь фальшивыми слезами, заверещали.

Не выдержав, Зима ударил кулаком по столешнице. По избе разнёсся грохот. Под его тяжёлым взглядом плач постепенно стих, сначала перейдя во всхлипывание и наконец прекратившись вовсе. Повисла звенящая тишина.

Ерзая на лавке, бабка Радомира попыталась сгладить неловкость:

— Зимушка, не серчай ты на них. Я как возвернусь, велю их отцу с ними поговорить, образумить как надо... — её голос звучал виновато, но глаза бегали по сторонам. — Однако ж, Зимушка, еды и правда маловато, никто не наелся. Может, пусть жинка твоя новая сварит ещё немного? Я бы подсобила...

Мирослава едва сдержалась, чтобы не разразиться злым смехом. Пришлось сжать зубы. Вмешиваться она не собиралась. Муж давно уже не маленький, ему её помощь не нужна. Пусть сам разбирается со своей матерью.

Зима холодно усмехнулся.

— Матушка, уж месяц минул, как я со службы воротился. Думаешь, на меня серебро, как снег, с неба сыплется? Взгляни на нашу захудалую избёнку, на ложки и миски битые. Аль ты по горстке мяса в супе судишь, что я охотой добыл? Так вы его и доели. Всё вам мало? Что ж ты мне делать прикажешь? По миру с протянутой рукой заради вас пойти?

Чем больше он говорил, тем ниже опускала голову старуха.

Под ежедневные причитания невестки бабка Радомира и сама понемногу уверилась, что у старшего сына водится серебро и живёт он не в пример лучше. Теперь же, услышав его горькие слова, увидев побитую утварь и убогую избу, она ощутила укол вины — той самой, что терзал её всякий раз, когда она слишком явно становилась на сторону младшего сына.

Тяжело вздохнув, она поднялась из-за стола, оделась и потянула детей к выходу.

— Зимушка... это я виновата. Прости, коли можешь, и не серчай. Пойдём мы. Стемнело давно, пора нам уже до дому.

Свекровь с детьми ушла, а Мирослава, отложив посуду, всё сидела на лавке, уставившись на три выскобленные дочиста миски. На сердце у девушки лежала тяжесть из клубка легкой обиды и разочарования. Она никогда не считала себя жадной, но и бедной никогда не была. А тут, едва деньги нашлись, купили продуктов, приготовили вкусную еду — а в итоге почти всё уплыло в чужие рты. И слова против не скажи: сразу в неуважении к новой родне обвинят. А ведь это они… неблагодарные.

Крох, чувствуя настроение мамки, прижался к её боку и уткнулся носиком в рукав. Обняв малыша, Мирослава погладила его по взлохмаченным волосам.

— Ничего, Крошик, — прошептала она после небольшой паузы. — Бабка Зарьяна мне вчера клюквы сушёной целый мешок дала. Я завтра тебе пирог испеку — сладкий, румяный, пальчики оближешь.

Малыш поднял на неё доверчивый взгляд и улыбнулся. В ясных глазах уже понемногу таяла прежняя настороженность.

Глядя на расстроенную жену и сына, Зима хотел было что-то сказать, но из-за переполнявшего его чувства вины слова утешения застряли в горле. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола.