Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 46 – Мари Ларина

Мы вышли из лавки с тёплыми пакетами в руках (куда же без кристальных булочек!) — мешочек чая для Торша исчез во множестве карманов моего плаща — и стаканчиками, перевязанными между собой виноградной лозой. Тонкой, словно насмешка Этерны, с прядями золотистых усиков, которые вились, как настроение в столь ранний час. Пахло осенью, как и должно пахнуть в такие солнечные, октябрьские дни: не просто пыльной листвой, а памятью о лете, сдобренной дымком, тянущимся от утренних очагов, пряным дыханием прелой травы и лёгким треском под ботинками — словно город тоже решил закутаться в шарф и одеться потеплее.

Шарден не торопился — он никогда не спешит. Этот город вообще не знает, что такое бежать — он плывёт, разворачивается медленно, как сон, в котором слишком красиво и хорошо, чтобы просыпаться. Он позволяет тебе пройти мимо витрин, где сушатся травы в охапках, заботливо перевязанные лентами — лавандовые, шалфейные, крапивные. Позволяет задержаться взглядом на окнах, за которыми пекут что-то сладкое и наверняка незаконно вкусное. Даёт услышать: где-то играет уличный скрипач, фальшивит, но играет искренне и от души; где-то смеются дети, у которых день явно вышел удачнее, чем у Совета. Из дверей самых разных лавок вылетали тенеглассы — утренние послания торопливо разыскивали своих получателей. «Ш-шурх!» — один такой пролетел прямо между нами, едва не врезавшись подруге в лицо — и Эльса зашипела, как чайник.

— Они когда-нибудь научатся говорить «простите»? — громко возмутилась она, сопя, как кот, которому на хвост наступили.

— Конечно, — усмехнулась я. — Если получат голос и манеры. А это, боюсь, вне бюджета Совета.

Мы шли, и город шел вместе с нами — расстилался под ногами, пел, дышал, подмигивал бликующим солнцем, отражённым в витринах. И в этом утреннем спокойствии была то редкое ощущение, когда всё вдруг кажется вмиг осуществимым и пустяковым — даже несбыточные мечты. У подножия Башни Совета было спокойно. Здесь шум улиц стихал, как если бы сама башня поглощала звуки.

— Как думаешь, — прошептала я, сжимая лозу со стаканчиками, — если я уроню это у входа и убегу, Хаэль зачтёт мое доброе намерение?

— Нет, — ответила Эльса с усмешкой. — Но, как минимум, запишет в протокол как «преднамеренное заваривание проблем».

Громогласно захохотав от столь потрясающего каламбура — о, как всегда, самые идиотские вещи кажутся самыми смешными в моменты, когда нервы натянуты до предела! — мы вошли в заботливо отворённые стражниками, тяжёлые, дубовые, старинные двери Башни Совета. Места, которое сегодня меня пугало донельзя своей неизвестностью. Вслед нам донеслось «бом-м-м-м-м…» — беспардонно начали главные часы Шардена петь свою песню, славя утренний праздник — как-никак, четверг! — и возвещая о том, что пробил девятый час пополуночи. Уместно ли употреблять слово «пополуночи» в отношении утра? Значения особого не имеет, главное — мы успели вовремя.

Я невольно выдохнула — внутри воздух был другим. Здесь пахло воском, старинной, вековой пылью и официальностью. Знаете, тяжёлый запах дерева, который возвещал о том, что ты пришёл в то место, где почему-то хочется говорить шёпотом. Полы, натёртые до зеркального блеска, отражали нас, как гротескные тени из сказок — вытянутые, серьёзные, идущие по плитам из серого камня, каждый из которых словно помнил, сколько людей по нему прошло. Стены вздымались вверх, прерываясь лишь на огромные, роскошные, витражные окна, через которые сейчас солнце виртуозно раскрашивало эту обитель законов.