Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 10 – Мари Ларина

Она кивнула, не поднимая взгляда.

— Пить по три капли на ночь, разбавляя в горячем молоке или воде с мёдом, — сказала я. — Но — не более семи ночей подряд. Если начнут сниться сны, которые… слишком живые, — сделала паузу, — возвращайтесь сразу. Увеличу дозировку.

Девушка вытянула из внутреннего кармана промокшей накидки несколько серебряных дариев и положила их на прилавок.

— Оставьте. — Я жестом отодвинула две монеты назад. — Студентам скидка, особенно в сезон надвигающихся экзаменов.

Она впервые улыбнулась — натянуто, но искренне, — и, спешно рассыпаясь в словах благодарности, прижимая флакон к груди, как самое дорогое — выскочила в дождь, натянув капюшон. Торш пробурчал что-то одобрительное с подоконника, оценив мой жест со скидкой, и вернулся к своему медоэлю, подхватывая кружку с листочками. Ловко отправил книгу на место — небольшой стеллаж рядом с подоконником, заваленным подушками — этот стеллаж принадлежал персонально Торшу — он всегда знал, какую книгу подсунуть мне или гостю, который не может определиться, чего ему хочется. Та еще акула бизнеса — просто методы у него свои, ненавязчивые и особенные.

Я кинула взгляд на настенные часы — старинные, серебряные, с ажурными стрелками — до заседания Совета внезапно оставалось меньше часа. Я спешно переоделась — в лавке всегда хранился сменный комплект одежды, более парадный — так как на заседание могли вызвать срочно: надела сухой тёмно-синий плащ с вышитыми серебром краями — цвет Тихого Круга, хоть сам Круг и перестал существовать — всё-таки, я его бывшая воспитанница. Волосы собрала в тугую косу, вплетя в неё шнур с обсидиановой бусиной — знаком, что я не просто ведьма, а Хранительница Тени. Серебрянные татуировки на руках и груди приятно обдало теплом от касания с обсидианом. Палец приятно охладил тяжелый металл— кольцо с печатью, дававшее мне право голоса в Совете, пусть пока временное и до сих пор — не совсем уверенное. Заседание собиралось по таинственному, но какому-то определенно очень важному поводу — раз вызвали даже меня. Раздав Торшу указания, я вышла из лавки — дождь уже стих и идти было намного приятнее — было прохладно, но тенлист мне не понадобился.

Совет собирался в Зале Семерых — высокой округлой комнате на вершине Временной Башни, в самом сердце Иль-де-Вирела. Я поднялась по винтовой лестнице, шагая в унисон с гулким звоном шагов других обитателей башни, невидимых в данный момент. Стража у Зала Совета услужливо кивнула мне, распахивая тяжелые, высоченные дубовые двери — каждый раз я чувствовала себя принцессой, проходя через них — древние двери закрылись за моей фигурой с величественным скрипом старинного дерева. Внутри зал был окутан свечным полумраком — несмотря на обеденное время, было немного сумрачно из-за отсутствия солнца — плящущими языками пламени на стенах и небольшим напряжением, прямо-таки царившим в воздухе. Стены покрывали старинные фрески: стилизованные изображения великих магов, богов и прообразов их магических откликов. Над всем — барельеф Ткани Снов — зачарованный, магический, похожий на звездноё небо — его нити тянулись по потолку, переплетаясь над головами присутствующих.

Во главе круглого стола — элериарх Шардена, Примарх Иль-де-Вирела, Председательница Совета Семерых, Первый Лик Совета, госпожа Ауриэль Тенцзар. Женщина неопределенного возраста с лицом, отточенным, как клинок, и серыми, сухими глазами, в которых плескалась уверенная власть, опыт прожитых лет и боги знают что еще. Я боялась эту женщину — она могла быть добра и мила с человеком, а через секунду — всадить ему клинок в сердце. На ней — неизменный темно-красный плащ Совета, и строгое серое платье — без излишеств, но с идеальной посадкой — от лучших швейных мастериц Шардена. Светлые волосы убраны в высокий, идеальный пучок, кричащий о высокой должности, чопорности и безупречности своей обладательницы. И — разумеется, ожерелье из магической стали, заключавшее в себе печать Совета — она не привлекала внимания своей яркостью, не требовала ни хвастливого величия, ни тяжелой золочёности. Это было нечто гораздо более изысканное — неформальная, почти невидимая власть, скрытая за символом, который ощущался не через внешние детали, а через внутреннее восприятие. Глаз, выгравированный на металле, казался живым — его зрачок, словно бездонное зеркало, поглощал всё вокруг, но не показывал ничего. Он смотрел не только на меня, но и в меня, проникал через оболочку, открывая то, что скрыто. Этот глаз был мудр, но и опасен, как всякая сила, что видит истину.