Книга Пути волхвов, страница 161 – Анастасия Андрианова

Никогда не думал, что меня может обуять настолько яростный страх. Трое убиты, ещё трое остались, и я – один из живых. Пока живых.

Только сейчас я в полной мере понял, как мне дорога моя жизнь, пусть кому-то она кажется пустой, пёсьей, никчёмной, к князю привязанной. Я не хотел с ней расставаться, совсем не хотел терять свою свободу, свои крылья, свой ветер и дороги, разбегающиеся и путающиеся под ногами.

Я попросил полную братину крепкой браги, не обращая внимания на протестующие крики Игнеды и Огарька. Мне необходимо было залить хмелем горе, ярость, а в особенности – страх.

Я пил весь вечер напролёт. Лакал прямо из братины, как из корыта, не боясь замочить бороду, не обращая внимания на липкие капли, стекающие по подбородку, по шее и ныряющие под рубаху. Я ничего не видел, ничего не слышал – заливал хмелем и глаза, и уши, и мысли, зная, впрочем, что зря теряю бдительность, но ничего поделать не мог.

Никогда не думал, что так дорожу своей жизнью. Не думал, что буду настолько бояться её потерять. Мне что-то говорили – я едва-едва различал голоса Игнеды и Огарька, чувствовал, что они хватают меня то за руки, то за плечи, что-то от меня хотят, но я только отмахивался от них, как от слепней, прикрикивал и продолжал пить, даже когда в животе не осталось места.

* * *

Не стану рассказывать, как я себя ощущал, когда открыл глаза среди ночи. Вокруг стояла такая темень, что я даже порадовался, если в моём положении вообще была уместна хоть мало-мальская радость: любой свет немилосердно резанул бы по глазам, разжигая в голове костёр боли.

Я захрипел, едва ворочая распухшим языком, и тут же мне в руку сунули кружку с водой. Лучше бы, конечно, раздобыли пенного, но и вода пришлась кстати. Пока я пил, слышал, как в темноте возятся мои спутники и шипят друг на друга, споря о чём-то злым шёпотом.

Бессильно опустив руку с опустевшей кружкой, я наткнулся на что-то косматое, мягкое, а потом в ладонь ткнулось тёплое и влажное: Рудо сонно лизнул меня и вновь опустил голову на лапу. Спал у моего ложа – значит, не оставил, не дал увести себя в хлев или на псарню. На краю гудящих неповоротливых мыслей мелькнуло: а медвежонок, любопытно, где? И тут же ответом раздалось тоненькое ворчание. Значит, все здесь собрались, шельмецы…

— Кречет, – послышался голос Игнеды. – Ты меня слышишь?

— Я пьян, но не глух. Где мы?

— Где нам быть? – отозвался Огарёк. – Где ты напился, там и упал, дальше еле-еле дотащили тебя, здоровенного.

Игнеда зажгла свечу. Резануло рыжим огнём по глазам, и я зажмурился, сжал переносицу щепотью. Разомкнул веки медленно, привыкая, и осмотрел комнату, с трудом поворачивая чугунную голову.

Пёс с медведем свернулись у кровати, Игнеда с Огарьком сидели на скамье напротив оконца с закрытыми ставнями. По тому, что меня уложили на единственную кровать, я понял, что мною дорожили – даже княгиня уступила ложе пьяному, а могла бы распорядиться, чтобы меня оставили на полу. В груди моей стало чуть теплее.

— Кречет, – снова позвала Игнеда, уже тише и ласковее. Я снова прикрыл глаза, поэтому удивился, когда почувствовал, что она села на кровать и опустила ладонь мне на ногу. – Как ты, соколик?

— Как перебравший с брагой, у которого убили двоих братьев, – буркнул я. Мне хотелось отоспаться, а не отвечать на глупые вопросы.