Книга Пути волхвов, страница 158 – Анастасия Андрианова

Отсмеявшись до хрипоты, мы смолкли и повязали волосы обратно, у кого как было: кто в хвост, кто в косицу, кто просто повязкой стянул. Затем отщипнули по куску каждого подношения, прожевали и только тогда позволили разговору начаться. Смерть была запугана, Пустельга помянута, и можно было взяться за что-то другое.

Конечно, у меня спрашивали, как я нашёл Пустельгу, что видел вокруг и что слышал. Я повторил то, что писал в письмах, прибавил то, что не смог тогда рассказать, а когда заговорил о безликих и о деревнях, куда вернулась Морь, соколы закивали согласно.

— По пути мне встретилось буевище, – поддакнул Дербник. – Вонь стояла скверная, болезная. Наверное, аж с дюжину тел сложили в дом и заколотили, а свои избы бросили, пока не наступят холода. Народ готов бежать с насиженных мест, лишь бы живыми остаться.

— Глупые селяне тебе попались, – кашлянул Сапсан. – Я встречал только места сожжений. Нужно было тебе поджечь буевище, чтобы ветер не разносил заразу.

— Ты бы сам отважился подойти близко? – огрызнулся Дербник, похожий на растрёпанного бурого волка. Непослушные волнистые волосы неровно сплелись в косицу, придавая ему неряшливый вид, и дорогие застёжки плаща смотрелись чужеродно, будто краденые. – Мне самому неохота от Мори погибать. Полетаю ещё, Мохоту послужу.

При имени Мохота у меня ёкнуло в груди, но я понадеялся, что при беглом взгляде моё волнение никак нельзя было заметить.

— Сам бы не отважился, но князю бы доложил, чтобы послал наёмников.

Дербник скривил губы, недовольный, что старший сокол указал на его промах. Кобчик хмыкнул и укорил Сапсана:

— Ты старший да мудрый, мы рядом с тобой птенцы ещё, не зазорно растеряться.

— Не зазорно, говоришь? – пророкотал рослый седоволосый Сапсан. – Забыл, почему Кречет нас сюда позвал? Потому что Пустельга, как ты говоришь, уже растерялась. И что с ней? Нет её! Нет одной из нас!

— Так что делать будем? – прохрипел я. И без того я был не слишком красноречив для княжьего гонца, а теперь, в этом гнезде, после поминального обряда, после небольшой сокольей склоки и вовсе вылетело всё умное из головы, если там было что, а горло высохло.

Четверо соколов обернулись на меня, и я поднялся с пола, заходил по гнезду кругами, как зверь на привязи. Так и думалось лучше, и не так остро впивались взгляды моих товарищей, для которых я стал дурным вестником.

Честно, я уже сомневался, что в этом совете была необходимость. Думал, зря с мест сорвал, зря позвал, зря гнездо занял. Ну что я сказал им такого, что не вместили письма? Пару фраз добавил разве что. Неужели не справились бы без этого? Неужели и так не поняли бы, что я прошу всех моих братьев быть ещё осторожнее, чем прежде? Что дорожу и боюсь за каждого, как за самого себя?

Первым встал Сапсан. Рослый, широкоплечий, в ладном сером кафтане, он сам выглядел как князь. Подошёл ко мне и обнял крепко, аж кости захрустели. Я опешил, выдохнул рвано, а Сапсан прогудел над ухом:

— Ты всё правильно сделал, Кречет. Ты дивный сокол, каких мало было. Я благодарен тебе и за письмо, и за то, что кинул соколий клич. Мы все должны быть вместе, когда по землям катится лихо. Ты мудр, и я горжусь тобой.

Сапсан выпустил меня из объятий, сделал шаг назад и положил руку мне на плечо – жест, означающий соколью силу и поддержку. На другое плечо легла ладонь Дербника, до груди дотронулся Кобчик, до спины – Чеглок, и так мы замерли, как четырёхлепестковый цветок со мной вместо сердцевины. И каждый, я знал, каждый из нас в тот момент чувствовал себя больше соколом, чем когда скакал с княжьими посылками-приказами через вьюги и ливни, по бескрайним полям и лесам.