Книга Бес лести предан, страница 77 – Элиот Лилит

«Он мой отец».

Отношения в царской семье были так запутаны, что Алексей не хотел и голову ломать, но такие слова всегда значат много.

— Император всех должен судить одинаково, – вздохнул цесаревич. – Но, как видишь, и у меня есть свои любимчики.

Алексей пожал плечами.

— Он ведь ваш сын. Разве можно не ставить его выше всех прочих?

И только потом понял, какую глупость сморозил. Перед глазами снова пронесся стылый взгляд императрицы и ее безжалостные, сочащиеся ядом слова.

«Что за глупые отговорки? Ты просто смешон».

Алексей вспыхнул до корней волос.

— Извините, ваше высочество, я… Я сказал, не подумав…

— Не извиняйся. Ты прав, дети – это дети, – цесаревич презрительно изогнул губы. – Надо иметь камень вместо сердца, чтобы не любить собственного сына.

Рука сама потянулась к образку под рубахой. Мать бывала строгой, бывала суровой, но никогда, никогда Алексей не сомневался, что она любит его всем сердцем. Снова вспенился удушливый гнев: да у старой коронованной фурии вовсе сердца нет!

Цесаревич прищурился.

— Чего это ты побагровел? Злишься на кого?

Алексей снова не удержал язык за зубами:

— На ее величество.

Брови цесаревича поползли вверх.

— Даже так?

— Она не имеет права занимать ваш престол. Она была только женой императора, в ней даже не течет царская кровь, как в прежних императрицах.

С портрета на стене довольно кривил губы покойный муж императрицы Екатерины, а вот услышь она сама такие речи – Алексею дорога прямиком в Сибирь. Но копившаяся всю ночь бессильная злоба уже подняла уродливую голову и не хотела опускать.

— Она не имеет права! – повторил он отчаянно. – Вы должны быть императором.

— И все же она занимает престол по праву крови, – на лице цесаревича застыла улыбка, такая же мертвая, как у запечатанного во времени мужчины на портрете. – По праву пролитой крови.

Алексей непонимающе воззрился на него. Да, императрица взошла на трон в результате переворота, но тогда ничья кровь не пролилась – свергнутый Петр Федорович умер неделей позже от геморроидальной колики.

— Разве его величество не… не от слабого здоровья умер?

— От слабого здоровья? – цесаревич фыркнул. Подхватил со стола перо, принялся крутить его в пальцах. – Уж что бы со мной ни сделали, надеюсь, так обо мне говорить никогда не будут. Слабое здоровье… Да, неделя в компании матушкиных фаворитов и не так здоровье ослабит.

Алексей еще надеялся, что неправильно понял, но следующие слова развеяли последние сомнения:

— Его убили. Уже после переворота, когда держали под стражей в Ропше. Окровавленная корона, поднесенная Алексеем Орловым, – вот право нашей великой императрицы.

Портрет безучастно слушал их разговор. Застывшие темные глаза будто спрашивали: «Ах да, граф Орлов – и что же с ним теперь?»

А ничего. Алексей несколько раз видел Орлова в бытность адъютантом. Цареубийца жил в Петербурге и являлся ко двору, когда заблагорассудится. Богатый, красивый, знатный и… с руками по локоть в крови?

— Мне было семь, когда все случилось, – голос цесаревича звучал глухо. Кончик пера выписывал все новые круги. – Помню только страшный переполох, и как меня тащили куда-то среди ночи – показывать гвардейцам, мол, в мою пользу переворот совершается. Матушка тогда всех уверяла, что отойдет от дел, стоит мне достигнуть совершеннолетия. – Перо крутилось все быстрее, стремительно превращаясь в неопрятную белую паклю. Глаза бегали. – Мне часто снятся кошмары. Я знаю, тебе тоже – про опускающуюся на землю тьму и про адские полчища, вырывающиеся на свободу. В эти кошмары я верю. Но есть и другие. Мне часто снится, что я следующий. Я знаю, если б она верила, что я хоть какую-то угрозу для нее представляю, то убила бы меня, как отца.