Книга Бес лести предан, страница 272 – Элиот Лилит

Время снова понеслось вперед. Тварь расправила необъятные крылья и рванулась вперед. Бесы вокруг взвились черным хороводом. Грянул залп пушек, в воздухе засвистели ядра. Одно пронеслось у Алексея над головой, пролетело прямо над Александром и врезалось в стену дворца, с треском проломив окно и взорвав стену градом щебня.

Император воздел шпагу – такую белую, что полярная звезда рядом с ней показалась бы тусклым светлячком. Багровая вспышка поглотила и черную тварь, и императора.

Мимо Алексея пронесся Чарторыйский и нырнул в окутавшее Александра облако пыли. Сам Алексей прирос к земле. Темное крещендо в ушах достигло пика, заслонило мысли, и только одно слово продолжало биться в мозгу – «нет».

Нет, нет, нет, нет, нет…

Алый костер посреди площади взвился до самых небес. Мечущийся в нем силуэт огромной твари напоминал представление в театре теней. Но, будто пятна ржавчины, жрущие металл, прогалины пустоты вгрызались в исполинский силуэт, отъедая все более крупные куски.

Пыльное облако под стеной дворца почти рассеялось. Краем глаза Алексей видел скорчившегося Александра с залитым кровью лицом, но не мог понять, как сильно он ранен. К цесаревичу снова слетались бесы. Чарторыйский отбивался от них в одиночку.

Черный исполин сжался до размера парусника, потом – кареты, потом – Алексей уже не мог разглядеть его среди языков царского пламени. Из багряного огонь снова становился белым. Алексей не мог поверить своим глазам. Не мог, но вот из ослепительной белизны снова выступил император. Живой. Живой, но странно скрюченный – вся поза кричала о какой-то жуткой неправильности. Царский огонь больше не шел от него ровной волной или ритмичными вспышками. Он метался, то взметаясь, то опадая, трепетал, как свеча на ветру, закручивался в вихри и распрямлялся хлыстами. Император пошатнулся, припал на одно колено. Из распахнутых глаз и разинутого рта лился белый огонь. Все было так же, как на Изнанке с Александром, но намного, намного хуже.

У Алексея не было времени думать, не было времени даже обернуться к скорчившемуся в стремительно сужающемся кольце бесов Александру. К цесаревичу метнулась какая-то бесогонка, Алексея же поглотила единственная мысль: император. В прошлый раз у него ничего не вышло, но сейчас вокруг кружили бесы, а так и не закрытый разлом зиял над площадью багровой раной. Алексей вдохнул столько тьмы, сколько мог вместить, не взорвавшись. И так же, одним рывком, выдохнул – не отпуская, но бросаясь вместе с ней навстречу первозданной белизне. Тьма и свет сплелись, как черная нить вышивальщицы, пропущенная сквозь белое полотно. Алексей не боялся этого света. Если надо сгореть, он сгорит. Если надо погибнуть, он погибнет.

Взгляд заслонила ослепительная белизна. Выстрелы, крики, взрывы, душераздирающие стоны заглохли и растворились. Гарь и ржавчина больше не жгли горло. Под веками не разрывались всполохи пламени. Все ушло, спряталось в мягкой тени, какую отбрасывают деревья на заросшие дорожки в старых парках или занавеси, колеблющиеся на окне летним утром. Из нежного мрака выплыли новые очертания: комната с расстеленным на полу ковром. Поверх ковра лежала огромная карта, на которой были выведены очертания великой империи. Над бумажной страной вытянулся, стоя на табуретке, мальчик в красном парчовом камзольчике, обтягивающих ноги белоснежных чулках и начищенных туфлях с блестящими пряжками. Он неотрывно смотрел на карту – так сосредоточенно, как умеют только дети.