Книга Бес лести предан, страница 194 – Элиот Лилит

— Я почти уверен, что ничего нового мне этот разлом не покажет. Оно мне так, потешить стариковское любопытство. На самом деле я хотел поговорить с тобой.

Алексею стало не по себе. Что за разговор такой, если ради него Герман тащился в такую даль?

— Понравилось тебе в отпуске?

Такого вопроса Алексей не ожидал.

— Я… нашел, чем заняться.

— Я не это спросил. Понравилось или нет?

Алексей настороженно глянул на Германа.

— Понравилось. Только на службе его величеству я больше пользы приношу.

— А Петербург? То, чем он стал, тебе нравится?

Да что за вопросы такие…

— Вы сами помните, каким он был раньше. На какую улицу ни свернешь, бесы кишмя кишат. Вам самому не кажется, что стало лучше?

Герман вытащил из кармана плаща шляпу и разгладил ее на предплечье. Круглая – такие император надевать запретил, потому что их носили в революционной Франции.

— Бесов поубавилось, – насмешливо согласился Герман. – Да только и людей тоже. Я потому и спрашиваю: нравится тебе в городе?

— Нет, – процедил Алексей. – Но мне никогда здесь не нравилось. Сейчас – не больше прежнего.

— Не любишь большие города? Понимаю. Интересно только, что я по пути сюда вообще никого со счастливым лицом не видал. Не знаешь, отчего это?

Алексей скривился.

— К чему вы клоните?

— Да ты сам знаешь, к чему. То, что можно устроить в казарме или в Гатчине, невозможно навязать огромному городу, где живет столько разных людей, и уж тем более – целой стране. Павел Петрович со своими запретами пытается тушить пожар маслом. Неужели ты этого не видишь?

Алексей почувствовал себя загнанным в угол.

— Да чего вы от меня хотите?

— Ничего, – отрезал старик. – Мой век давно прошел. Мне ни во что уже не следует вмешиваться, но как же иногда сложно удержаться…

Они застыли друг напротив друга – две темные фигуры посреди черной улицы. Окна глухо щерились закрытыми ставнями. На небе – ни звездочки.

— Вы не наседаете так ни на его величество, ни на великих князей. Что во мне такого особенного?

— Сам знаешь. Светлых много, но гершварцев… Я видел, как падает в пропасть Ганс фон Катте, и слышал, как рубили голову Ангелу Смерти. Может, если хоть одного мальчишку вытащу прежде, чем его перемелют жернова судьбы, смогу спать спокойнее.

На «мальчишку» Алексей уже не обижался, он не понимал другого:

— Но что вам за дело до гершварцев? Не может же вас до сих пор мучить совесть за то, что вы семьдесят лет назад не спасли от смерти друга?

Будь Герман таким хорошим другом для этого фон Катте и Фридриха Великого, разве уехал бы он от прусского двора? Что-то здесь нечисто. Впрочем, Алексей не был знатоком человеческих душ.

Высушенное временем лицо скривилось.

— У тебя еще не было такой утраты, чтобы понять. Может хоть сто лет пройти, а ты будешь помнить. Когда жизнь, в которой было столько всего, обрывается одним жирным росчерком – и все по вине нелепых престольных игрищ. Уж на что гершварцы странные существа, но к людям они ближе, чем короли и императоры. И первые, и вторые служат третьим и покорно принимают страдания из их рук – до поры до времени.

— Теперь понятно, чего вас так тянет во Францию.

— А, язвить научился? Нет, мальчик, Франция провалилась в свое собственное болото – посмотрим, как теперь оттуда выползет. Но я не об устройстве общества пытаюсь говорить, а о тебе. Ты сам разве не чувствуешь, к чему все идет? Неужели ты до сих так влюблен в мечты своего императора, что готов за них умереть?