Книга Не бойся меня, страница 119 – Дарина Стрельченко

Темнота не закончилась, но закончилась река – обрывом, падением; оборвалось внутри, Саша полетела вниз и поняла, что лежит на кровати. Никаких свечей не было, мелькали только цветные шкалы приборов. Шумный частый звук, замедлявшийся и успокаивавшийся, оказался ее дыханием. Саша нащупала подушку. Потрогала изголовье кровати. Приподнялась и выглянула в окно. Тополя и крыши. Она в реальности, в больнице, нет никакой реки. Там, за стеной, врачи и другие больные. Все хорошо. Все хорошо. Она попыталась выровнять дыхание. Когда это удалось, Саша принялась смотреть в потолок, перебирая воспоминания и вопросы. Они уже не казались такими острыми, как раньше, но касаться их все равно было горячо и больно. Но их нужно было вытащить из себя. Чтобы как-то продолжить существовать. Чтобы не уходить в себя посреди реки с огнями.

Я виновата.

Я не виновата.

Я сама пришла к нему.

Нет.

Почему так случилось?

Чего я хотела?

У меня… у полиции получилось? Где он сейчас?

Вопрос окатил паникой. Что, если он здесь, за стеной; что, если ничего не кончено?

Саша заворочалась, ища телефон, но снова отключилась. И увидела себя со стороны – точно зная, что это происходит в прошлом. Увидела себя, стоящую на коленях перед ним, перед этим… человеком. Каждый его жест, каждое слово, звук его голоса – все они возвращали ее в ту ночь, когда она потеряла контроль над собой, над своей волей и своей жизнью.

Что я могла сделать по-другому, чтобы избежать этого? Что я должна была сделать тогда, после первого голосового?

Я… я не должна была напиваться и регистрироваться в «Переиграй».

Я не должна была так ужасно расставаться с Колей.

Я не должна была идти на поводу Арины.

Да нет же, нет, нет, нет, это все может случиться с кем угодно: напиться, расстаться, послушать подругу… Нет, не это. Надо, надо помнить про голову на плечах, но тут дело глубже… или дальше…

Чем я его спровоцировала? Где я была неосторожна?

Лицо Вадима, слегка искаженное стеклом, тем спасительным прозрачным блоком. Если бы она не знала, что Вадим рядом, за стеной в ту ночь – она бы не пережила это, она бы сошла с ума.

Удивительно, почему я сейчас не схожу с ума? Почему я так спокойна? У меня… постшок? Или как это называется? Заморозка? Пауза?

Интересно, я в Кавенецке уже или еще в Питере?

Как я могла быть такой наивной?

Что мне делать теперь?

* * *

Один из полицейских – их перебывало у нее так много, что Саша почти перестала различать лица, – сказал, что он за решеткой и ждет суда. Сказал только после того, как Саша трижды спросила об этом. То же самое она уточняла у других полицейских, у врачей, у папы, у Вадима. Каждый день листала в телефоне новости, надеясь и боясь прочитать хоть что-то. Но ничего не было.

— Мне нужно точно знать. Что он. До меня. Не доберется, – сказала она, глядя, как папа выгружает из пакета коробку с соком и контейнер с нарезанными персиками. Вот. Так. Вот. Рублено. По одному слову. Так у нее почти получалось говорить о том, что случилось. Точки как будто скрадывали смысл, делали слова отдельными, не давая им собраться в картину. И значит, того, о чем она говорила, как будто бы не было.

Папа внятно, не дробя фраз и глядя ей в глаза, повторил то, что уже говорили полицейские. Повторил еще раз. И еще. Много-много раз, и это успокоило Сашу… почти. Почти каждую ночь она просыпалась, липкая от пота, чувствуя, что горит. Она лежала, глядя в потолок, бешено билось сердце, воздух казался слишком плотным, чтобы дышать им как раньше. Полумрак палаты казался тьмой, в которой прячутся все ужасы мира. Нет, не все. Только один конкретный. Он сбежал. Он обманул всех. Он пробрался сюда. Это он тяжело дышит там, в углу, за приборами.