Книга Всё зло земное, страница 93 – Дарина Стрельченко

— Если бы меня батюшка в лягушку превратил да в болоте запер – вот уж вряд ли я б по нему скучал.

— Ты так думаешь, оттого что каждый день с ним рядом, – раздумчиво молвила Василиса. – Каждый день его видишь, каждый миг с ним заговорить можешь и живёшь в доме своём родном. Но если бы заставили тебя отсюда уйти…

Иван направил лодку к середине озера, туда, где раскатывалась уже лунная дорожка; в воде плавала хвоя, тянулись травы. Ответил неторопливо:

— Может, и правда. У меня самого сердце ёкнуло, когда возвращались с болота. Увидал башни Крапивы-Града и будто про всё позабыл – так домой захотелось. Такова, видать, память. Плохое забывается… Доброе остаётся.

— Вот и я так же. Увижу только батюшкин дворец – всё забуду.

— Может, и не забудешь.

— Во сне – всегда забываю.

Василиса закуталась в платок, принялась стягивать кувшинки к лодке. В камышах затянули вечернюю песню ржанки, занялась лунная зорька, гуще и гуще сыпали звёзды. Скользил ил. Иван довёл лодку до самой серёдки озера, оставил весло. Протянул руки Василисе.

— Зябко?

Василиса глянула косо.

— Всегда зябко по осени. Камушки батюшкины на болоте остались. Ничего, кроме них, меня не греет.

Иван поднялся, увлёк за собой жену.

— Раздобуду тебе камушки.

— В Солони таких не водится, – усмехнулась Василиса. Закрыла глаза, слушая плеск, слушая, как стучит у Ивана сердце: ровно, гулко, будто ложечка о ставец. Совсем как у батюшки. Только у батюшки ложечка костяная, у Ивана – стеклянная.

Иван набросил ей кафтан на плечи. Не согрелась Василиса, но на щепоть, на самую крохотку всё ж стало теплей.

* * *

Осень раскатилась золотыми полями, налитыми яблоками. Велимира и Белослава ходили по мощёным улочкам в сафьяновых сапогах. Долго держались тёплые дни, а после пыльных бурь, после жгучего лета встал тихий хмурень^[182] – с паутинами на ветру, звездопадами, медовыми грушами в ларях на торгу. Звенели монеты, сыпались птицам зёрна. Истомлённые летом, крестьяне выходили в сжатые поля, водили хороводы под неярким солнцем до самой ночи. Сам царь нет-нет да и выезжал на шелкогривом статном фаре по лесам вокруг Крапивы-Града. Брал с собой сыновей. Ратибору, готовившемуся на царство, редко когда доводилось выбраться. Драгомир, с оружничьим^[183] пропадавший, чаще в саадашном ряду^[184] дневал, чем дома. Только Иван, молчаливый, задумчивый, всегда при батюшке был.

— Поедем, Иван, прокатимся, – звал Милонег. Иван соглашался, хоть с каждым разом всё меньше хотелось оставлять одну Василису, с каждым разом всё сильней тревожился за неё. Отчего, сам не понимал. А Вася просила только: глубоко в лес не заезжай; Край-Болото недалеко – не кружи рядом… А однажды прямо сказала:

— Не езди завтра с батюшкой. Не надобно это, Иван.

— Почему?

— Недоброе чувствую.

Иван взял её за руку, обвёл пальцем золотой цветок на рукаве.

— Мне самому не в радость. Но батюшка и без того не весел, хворает. Всё вспоминает, как заперлись мы с ним во дворце, когда матушка умерла… Да про Медные Табуны рассказывает, как выжжет огнём кочевников этих, чтоб не смели деревни обирать да девок в полон угонять. – Вздохнул Иван, помолчал. – Спрашиваю: зачем ещё тебе битвы, батюшка? Мало, что ли, их нынче? А он хмурится, бородой трясёт, будто ума лишился. Мало кричит, мало! Съезжу с ним по лесам. Не хочу я его расстраивать, одного оставлять. В последний раз съезжу. А там уже снег ляжет.