Книга Саат. Город боли и мостов, страница 88 – Дарья Райнер

— Вы и так для меня загадка, доктор. Даже в двух словах не расскажете. Только говорите о доверии…

— Спрашивай.

Вот так просто.

Так молниеносно, что Умбра теряется.

О чём попробовать узнать? О смерти судьи Гэлина? О том, как доктор оказался в Клифе и, главное, зачем? Или…

— Что вы делали в том переулке? В Хребте.

— Скрывался. Бежал от жандармов, если хочешь знать. Нежелание гнить в госпитале – лишь одна из причин. Мне были поставлены условия, которые я не мог принять.

— Какие? И кем?

— Городским Советом. – Судя по всему, Луас морщится. – Это политические дрязги, Умбра. Они всегда грязны, аморальны и не имеют ничего общего с медициной или спасением жизней.

Она задумывается, стоит ли говорить о догадке. О том, как все нити сошлись в одну: от рассказа Эулы в день Жнивья до этого момента. Кем он был, этот приезжий чужак? Действительно ли знатным человеком, сыном герцога из Веретты?

По сути, она ничем не рисковала: Умбра нужна ему. Даже если в роли подопытной крысы. Он не станет причинять ей боль. Странно, что эта мысль вообще возникает в голове, как отголосок прежней Невены, выросшей с дядькой. В то время она знала, что некоторые вопросы стоят слишком дорого, и потому держала их при себе.

— Пойдём внутрь, – он первым нарушает молчание, – скоро будет дождь.

— Я хочу остаться, – говорит она тихо. – Хочу дождь.

Дождь питает землю. Он пахнет свежестью и жизнью. Чистотой.

— Опасно. Холодает. Твой иммунитет на нуле, Умбра, я не хочу рисковать. То, что тебе сегодня легче, – большой шаг вперёд. Давай не будем отступать.

Она слушается и уходит на кухню. Вместо сока сегодня молоко – свежее, с пенкой. Умбра обнимает пальцами стакан, прежде чем сделать глоток. Кажется, вот-вот заплачет.

— Пей.

Она пьёт, постукивая зубами о стеклянный край. К вечеру её снова начинает морозить.

Пока они сидят за столом, Луас рассказывает о доме, отвечая на те вопросы Умбры, которые не касаются напрямую его прошлого. Оказывается, в заброшенном жилище не две комнаты, как она решила вначале, а три, не считая её подвальной обители.

Здесь жила не бедная семья, но, скорее всего, старики. В доме не ощущается присутствия детей. Напротив, пахнет ветхостью. Парадный вход, который для Умбры остаётся запертым, ведёт к Сапожной улице – между Вторым и Третьим мостами. Бирюзовый квартал – один из самых старых в Клифе, тесный, оттого и дворик такой крохотный, зажатый в клетке стен.

— Он глухой, – заявляет Умбра.

— Кто?

— Ну, дом. – Она отвечает как-то по-ёршиковски, с его извечным «ну». – Не отзывается. Совсем.

Даже по ночам, когда Умбре плохо, трещины скалятся молча и безучастно. Пустой дом, без души. После Крепости ей тут страшно. Всё равно что бессловесномув глаза заглядывать.

Крепость другая. Она всегда дышала, встречала её мягким скрипом, вела вдоль коридоров – не наобум, а именно туда, куда нужно, даже если она не знала, в чём именно нуждается. Не давала заблудиться, но могла развлечься – поиграть, подстраиваясь под юных жильцов и их забавы. Подпевала сквозняками Карпу. Выплёвывала камешки для Ёршика. Отдавала Умбре якоря, которые они собирали вместе с Сомом.

Дарила пристанище духам. Они тоже были частью её сути. Соня приходил по ночам к Ёршику, Плеснявка буянила в колодце, Улыбака отражался в стеклянных дверцах и зеркалах, а зловещий Офицер не давал им сунуться в западное крыло – самый жуткий из всех обитателей Крепости.