Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 151 – Джек Холбрук Вэнс

— Хватит… В последнее время мне претят еда и питье – по-видимому, врожденный недостаток, проявившийся с возрастом.

Финнерак внезапно прыснул и расхохотался. Дайстар с любопытством обернулся к нему. Этцвейн объяснил:

— Мой друг долгие годы отрабатывал крепостной долг в исправительном лагере, где ему пришлось пережить много лишений. Он тоже не испытывает особого влечения к чудесам кулинарии и виноделия, но по совершенно противоположным причинам.

Дайстар улыбнулся – зимний пейзаж его лица на мгновение заискрился отблесками солнц:

— Я не враг излишеств как таковых. Меня тревожит и отвращает скорее тот факт, что радости жизни приходится покупать за деньги.

— Хорошо, что они продаются, – проворчал Финнерак, – иначе на мою долю не пришлось бы никаких радостей вообще.

Этцвейн с сожалением посмотрел на флягу драгоценного вина:

— Как же вы тратите деньги?

— Глупо, – сказал Дайстар. – В прошлом году я купил землю в Шкории – дом в тихой горной долине, с садом и прудом. Там я надеялся, когда придет время, скрыть от людей старческое слабоумие… Что ж, человек предполагает, а судьба играет в кости.

Финнерак попробовал вино, опустил бокал и устремил неподвижный взгляд в пространство.

Этцвейн начинал тяготиться ситуацией. Сотни раз он представлял себе встречу с Дайстаром, неизменно в драматических обстоятельствах. Теперь они сидели за одним столом – и беседа становилась невыносимо банальной. Что он мог сказать? «Дайстар, вы мой отец! Во мне вы узнали самого себя!» – вульгарная мелодрама. Отчаявшись, Этцвейн произнес:

— Насколько я помню, в Брассеях вы были в ударе… то есть я хочу сказать, что сегодня вы играете хладнокровнее.

Дайстар быстро взглянул на Этцвейна и отвел глаза:

— Разница настолько очевидна? Сегодня я выдохся, не в себе – меня отвлекают посторонние события.

— Захват Шкория?

Дайстар помолчал, потом кивнул:

— Дикари осквернили мою долину – там я часто находил покой, там ничто никогда не менялось. – Он улыбнулся: – Смутная меланхолия созвучна музыке. Но как только происходит настоящая трагедия, я теряю вкус к импровизации… Про меня говорят, что я прихотлив, играю по наитию. Но сегодня собрались человек двести – не хочу их разочаровать.

Финнерак был пьян, рот его кривился недоброй улыбкой:

— Наш друг Этцвейн тоже большой музыкант! Заставьте его что-нибудь сыграть.

— Этцвейн? Великий бард древнего Азума! – удивился Дайстар. – Вы знаете, что вас назвали в его честь?

Этцвейн кивнул:

— Моя мать жила на Аллее Рододендронов. Я вырос безымянным и сам выбрал себе имя – Гастель Этцвейн.

Дайстар опустил голову – может быть, пытаясь вспомнить тот день, когда он гостил в опрятной хижине на Аллее Рододендронов. «Это было давно, – подумал Этцвейн, – он не вспомнит».

— Нужно играть, – спохватился Дайстар и пересел на скамью. Выбрав дарабенс, он исполнил традиционную сюиту – из тех, какие часто требовала публика в танцевальных залах на Утреннем берегу. Этцвейн уже начинал терять интерес, когда Дайстар резко изменил тембр и стиль аккомпанемента. Теперь те же мелодии, те же ритмы звучали по-новому. Сюита превратилась в огорченную, раздраженную повесть о бессердечных расставаниях, колких насмешках и упреках, о демонах, заливающихся издевательским смехом на ночных крышах, об испуганных птицах, затерявшихся в грозовых тучах… Дайстар выдвинул сурдину, приглушил тембр и замедлил темп – музыка безоговорочно утверждала скоротечность всего разумного и полезного, всего, что облегчает жизнь. Триумфально шествовали темная, животная страсть, страх, жестокость, рваные, бессмысленные аккорды… После затянувшейся паузы, однако, наступила сдержанная кода, напомнившая, что, с другой стороны, добро, будучи отсутствием страдания, не существует без понимания зла.