Онлайн книга «Светлее дня»
|
Он помогал хозяевам собираться, сжав губы, сцепив зубы. Почти не говорил, зарос бородой, сам себе однажды в зеркале напомнил Донника – взглянул невольно, когда сгребал коробочки и пузырёчки с хозяйкиного трюмо. Взглянул – и увидел позади её отражение. И тогда только, не выдержав, сам себя застыдившись, выдохнул: — Возьмите меня с собой. Александра Ивановна обняла за плечи, притянула к себе. Сама не отводила глаз от его взгляда – там, в зеркале, в отражении. Шепнула: — Как ты там, в городе, будешь, Альва? Домовым в городе не жизнь… — А вам, что ли, жизнь? – горько выдавил он. — Не знаю, – прошептала Александра Ивановна. – Костя-то не против. Только ты ведь сам… сам не захочешь, если всерьёз подумаешь. Да и как ты бросишь тут своих? Со всей округи ведь уж идут. Она хотела разогнуться – склонялась, чтобы его, низенького, обнять, – но он ухватил её руки, не отводя взгляда. Вцепился. Больно было и страшно, и тепло, и холодно так, что стыли слова в голове, что едва-едва выдавил: — Океан. Это что… такое?.. Но она уже не услышала: зазвонил телефон, что-то загрохотало под окнами, закричал с крыльца хозяин: — Саш, грузчики говорят, ещё место осталось! Может, твои платья сверху положим? Александра Ивановна исчезла из зеркала. Всё осталось как прежде: комната, стены, травяной запах. Даже её духи – и те остались, мягкие, черешневые. Только её не было, а была белая дверь, грохот на крыльце и счастливый смех. Хозяева ехали к дочке в город. Его бросали. * * * Хозяин вошёл в его каморку – часы отбили полночь, спали в доме уже и люди, и домовые. Спала на голом матрасе усталая Александра Ивановна. Один Константин Иваныч не спал: ходил по комнатам, проверял, не оставили ли чего. Обошёл подвал, осмотрел с фонарём двор, амбар, старый хлев, летнюю кухню. Пришёл к Талвиаки. Сказал без обиняков: — Хочешь – едем. Но если только сам решишь, сам себе скажешь: бросаю домовых, пусть живут, как знают. — Но вы ведь тоже бросаете, – резко ответил Талвиаки. Сидел, игрался с огоньком свечки. Загадывал: поднимется, допрыгнет до третьего бревна над столом, – хозяева останутся. С дочкой рассорятся, квартиру не получат, город сгорит, небо рухнет – но останутся. Щурился, плавно склонял голову к плечу; огонёк не доставал, не доставал, а потом достал. А что толку. — Бросаю, – ответил хозяин. – Но, во-первых, в город я еду, чтобы такое же дело там налаживать. Только больше. А во-вторых – те, кто сюда приедет, моё дело продолжат. Они люди учёные, знают, что как, быстро приспособятся. А тебя никто не заменит. — Нет незаменимых, – буркнул Талвиаки. Хозяин помолчал. Сел рядом. Талвиаки вспомнил, как вот так же сидели плечом к плечу с Александрой Ивановной перед Донником. Совсем недавно было. Совсем. В другой жизни. В счастливой, какой же счастливой, вернуться бы, вернуться, вернуться! — Хочешь – едем, – повторил хозяин. Талвиаки всё смотрел на свечу, на огонёк, на тень, прыгавшую по брёвнам. Потом зажмурился, потому что больно стало глазам. Спросил: — Что такое океан? Хозяин вздохнул, усмехнулся грустно и весело одновременно, виновато и залихватски. Ответил: — Океан – это Сашкины глаза, вот что… * * * Последний грузовик уехал под вечер – вынесли подчистую вещи, в доме остались голые стены, мелкий сор. Калики ушли – кто в город, кто в новую жизнь. Талвиаки всё оборачивался в прошлое. А хозяева глядели в будущее, и видно было, что всей душой уже рвутся в город, к дочери, хоть и жалеют обжитый дом. Да какое там обжитый: день, другой, сдёрнуть ковры, собрать пузырьки и книги, старые валенки, фарфоровые блюдца – и всё, словно не было их тут никогда. Талвиаки боялся, что каждый угол будет хранить память – черешневым запахом, лавандой, сухими стеблями, кожаными перчатками, – но нет, ничего не осталось. Вышли в последний раз; внутри тишина, только в погребе скребутся мыши да в дальней комнате шепчутся пригретые домовые. |