Книга Светлее дня, страница 86 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Домовиха

Талвиаки встретил её на озере – шёл за водой, волок ледоруб. Константин Иваныч провёл водопровод, но вода из крана мутная текла, вонючая. Опасный запах. Талвиаки её не пил и хозяевам старался не давать. На питьё воду брал в озере, ходил круглый год, каждый день, рано утром, ещё и Александра Ивановна – уж какой жаворонок – спала. Зимой приходилось таскать ледоруб; сколько-то на плечах, сколько-то в охапке, сколько-то волоком. Обратно, с вёдрами, ещё хуже, конечно, но чего думать об обратной дороге, когда ещё даже до озера не дотелепал.

В тот раз так и не дотелепал. У обрыва, где навалило снега – пухлого, кружевного, – барахталась домовиха. Талвиаки остолбенел на секунду, а затем протянул ей ледоруб, сколько хватило длины; домовиха уцепилась синими пальцами без рукавиц.

— Крепче держись!

Крякнул, хрюкнул и потащил. Вытащил – кое-как. Лежали на снегу: он – красный от усилий, она – синяя от холода, стучала зубами так, что слышно было даже сквозь свист с речки, сквозь утренние песенки из деревни: звенели калитки, ржали лошади.

— Ты кто? Откуда? – тяжело дыша, пробормотал Талвиаки. Непослушными руками стянул варежки, отдал домовихе. Та, не вставая, глядя в небо, надела. Талвиаки поелозил, поднялся; снял шубу. Сразу стало так холодно, будто его в прорубь окунули; он аж задохнулся, будто воздух тоже кончился, как в проруби. – Вставай! Одевайся! Совсем ведь застынешь!

Дрожа, ворча, набросил на домовиху шубу, склонился. По щекам похлопал. Глаза у неё сизые были, с поволокой, с облачными разводами. Ещё непонятно, кто кого отражал: небо их или они небо. Смотрела так, будто пролежала бы здесь до конца времён.

— Эй! Поднимайся давай, – совсем уж всерьёз испугался Талвиаки, схватил домовиху за руку и потянул вверх. В глаза старался не заглядывать – а ну как затянет.

Ледоруб воткнул в снег, повесил на него красную ленточку – Александра Ивановна к именинам браслет подарила; жаль было, а что делать. Снега́ нынче такие валят, что заметёт запросто.

Домовихе кое-как напялил шубу. Клацая зубами, перекинул её руку через плечо и потащил к дому. Вверх, вверх по склону; сыпал снег, по глазам бил ветер. Домовиха висла мешком, хуже ледоруба с вёдрами. Выбитые в снегу ступени хрустели. Талвиаки десять раз помянул Константина Иваныча добрым словом: заставил ведь носить ботинки с такой подошвой, что ни на каком снегу не поскользнёшься. Будь Талвиаки в валенках – давно бы оба уехали на озеро по ледяной лесенке.

Он скосил глаза поглядеть, во что обута домовиха. Охнул. Одни обмотки на ногах, тапки не тапки, чуни не чуни.

— Ох ты ж болезная голубка-то моя… Откуда только такая? Доберёмся до дома – отогреешься. В кадочку-то соли, розмарина, и сразу отогреешься.

Константин Иваныч курил у ворот, увидел издалека. Не спрашивая, побежал навстречу прямо в галошах, в которых ходил по расчищенному двору. Подхватил домовиху под вторую руку, вместе доволокли до дома.

— Давай к Саше, – тяжело дыша, велел хозяин.

Войдя в сени, Константин Иваныч скинул галоши, Талвиаки, пятка о пятку, стащил ботинки. Доволокли домовиху до лавки у бани.

— Затопишь? – спросил хозяин, натягивая на домовиху халаты и накидки, висевшие на крючках. – Ай, беги лучше к Саше сначала. Пусть чаю даст! Я сам затоплю.