Книга Светлее дня, страница 128 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

— Родниковая, не морщь носа. Платком вытер горлышко.

Ярик сонно кивнул и выпил. Стало чуть легче.

Лес пел, звал его, тянул. Вспоминалось детство – ничего определенного пока, так, картинки, всполохи. Под худым калиновым кустом лежала красная корзинка с выпуклыми, будто плетеными, пластиковыми боками.

В такую бабушка собирала на огороде вишню, с ней же ходила в лес по грибы. Ярик моргнул раз, другой, вытер пот с бровей – корзинка оказалась целлофановым пакетом.

— Туристы, – успокоил Василий вкрадчиво, тихо, – мусора не оберешься.

Ярик снова кивнул и потянулся за малиной. Корзинка, превратившаяся в пакет, ничуть его не испугала – значит, так и должно быть.

Наелись малины, присели в теньке, вытянули ноги. Василий достал из кармана очередной замызганный платок, промокнул колючие впалые щеки и прищурился на солнышке. От Василия туманом наползало спокойствие – нерушимое и самую малость тоскливое, так давно потерянное Яриком. Тот и сам будто впервые всматривался в лес: трава под ладонью показалась теплой и гладкой, дерево крепко подставляло Ярику свою спину, шелест убаюкивал.

— Проняло? – подал голос Василий.

Ярик кивнул в третий раз и прикрыл глаза.

До позднего вечера плутали по одним Василию знакомым тропам, Ярик давно потерял все ориентиры, не знал, в какой стороне осталась деревня, и доверял теперь только чужому нюху. Василий снова завел разговор о долгой своей жизни, о матери, которую похоронили под яблоней в саду, а потом пришлось ругаться «с властью», не дело, мол, в огороде бабулек оставлять; что пить начал уже под старость, от скуки, а надо будет – бросит, да кому надо-то бросать, ему, Василию? Ему и так хорошо, работать днем на грядках не мешает, а выпьешь вечером, на закате, глоточек – и спится легко. О сбежавшей жене он говорил с нежностью и совсем без боли, хотел на будущий год взять курочек и ездить в город, яйца продавать. Ярику разговоры Василия казались ещё одной колыбельной, валерианой душистой – они не требовали внимания, не просили ответов, они были дыханием, самой жизнью. Одинокому Василию будто бы и не нужны были от Ярика или его виноватой матери деньги, он хотел поговорить. Он был счастлив и самим летом, и поляной в тени, светлой и просторной, без комарья, и неспешной их беседой без единого звука от Ярика.

Он был самим этим лесом, и Ярик не понимал, как мог на него злиться, или кривить лицо от перегара, или отворачиваться от красного пропитого лица.

Заночевать решили неподалеку от малинника, как только солнце сползло за кроны деревьев, а небо смыло синеву: пришли не тучи, но бледно-молочная пленка, серость. Василий натащил дров, наломал сучьев с поваленных деревьев и сгреб палую листву для растопки, даже выкорчевал из земли несколько валунов и обложил будущее костровище. Ярик нашел в рюкзаке спички, пакет вымытых и насухо вытертых яблок, предложил Василию, и тот обрадовался яблокам так, как сам Ярик не обрадовался бы и долгожданному спокойствию. Затеплился щелчками огонь, лизнул сухие ветки. Василий расстелил неподалеку свою штормовку, прилег на нее, нашел в кармане спортивных брюк банку тушенки и вскрыл складным ножичком, что болтался на связке ключей.

— Вот ненавижу говядину, – поделился он, слизывая желтоватый жир с ножа, – но на природе ничего вкуснючей нет. Налетай.