Книга Гёрлхуд, страница 50 – Софа Вернер

Первым постаревшую директрису настиг завуч – Лихо Непутёвый подхватил начальницу под локти и помог устоять, а ещё зашептал ей на ухо что-то, может быть, успокаивающее. Та тихо заругалась, забрюзжала в ответ.

Я никогда ещё не видела её такой старой. Как же в рамках училища она позволяла себе быть и младеницей, и почти мёртвой от старости? Это и злило, и волновало – она брала ответственность за нас, не будучи нечистью сама по себе, но обещалась, что её магия спасёт и обучит нас быть теми, кем мы должны были стать. Идеал, подвешенный перед носом как повод для лошади, именно теперь очень меня взбесил.

Мне не хотелось бросаться на защиту Аиды, но выбора не осталось. Я преградила путь учителям, которые уже норовили по приказу старших испортить весь праздник.

Лихо вслушался в шёпот директрисы, побледнел, позеленел и тут же засуетился. Никто не воспринимал его всерьёз – подозревали, что Времлада назначила сынка себе на замену и рано или поздно планировала сдать ему училище, но тому шла уже вторая сотня лет, а девственность всё никак не терялась – и потому процесс наследования затянулся. Лихо обладал навыком усыпить любого своей лекцией, а ещё носил вонючий пиджак из старого шкафа и во всех проблемах мира мрака винил недавно пришедших в правление женщин.

Лихо придержал Времладу, и встретил меня через руку, строго отрезав от холма и от двери. Я отшатнулась, смирившись с тем, что не смогу приблизиться, и оглянулась – но все посторонились. Показалось, что завуч и остальные не хотели приблизиться ко мне, но затем стало понятно, что из-под горы подарков растеклась небольшая лужа кровь.

Директриса попыталась помешать, но была слишком слаба – и поэтому Лихо смог её отодвинуть, и сдёрнуть покрывало, вопреки предупреждавшему возгласу директрисы.

Тогда все закричали.

Почему они закричали?

Пока Ужа шипела на всех, кто пытался подойти к краю, к крови и к трупам, открыто блестящим на свету, я только об одном и думала – ну и какие они монстры, если закричали от вида крови? Конечно, многие кричали, потому что в посмертных масках застывших лиц узнавали тех, кого ещё час-другой видели живыми.

Ужа единственная обладала такими силами, которые были способны не подпускать близко – иначе толпа уже съела давно Аиду расспросами и террором. Видимо, кровь на её лице и кровь на полу показалась им единообразно красной, при том, что у всех нас, кем бы мы не родились, разные по форме и длине сосуды гоняли похожую по консистенции и цвету жидкость, поэтому совпадение ничего не доказывало.

Аида, собранная и осмелевшая, держалась с достоинством – а мы, почему-то, оказались на её стороне, окружив не то своей помощью, не то кольцом страха. Я сама не знала, почему держала руки поднятыми, почему призывала к честному диалогу и суду. Учителя оставили конфликт на нас, попросили подождать конца каникул, и лишь самые близкие убитых толпились вокруг нас, сжимая нас из кучки в слабую точку, но мы не сдавались.

Трупы по одному убрали – вынесли, пересчитали, и даже техничек уже заставили оттирать от половиц затёкшую и запёкшуюся красноту. Мне казалось, что делали они это до того методично, словно уже обсуждали смерть студентов на педсовете и составили план действий.

Совершенно тупое из нас получилось объединение, а уж повод – совсем ужасный. Я обернулась на Аиду, пока сестра Метели угрожала меня заморозить. Но та не выдала никакой реакции: лишь улыбалась, сложив руки внизу, и кивала на каждое обвинение невпопад. Я сама уже готовилась на неё напасть, до того бесила эта нейтральность.