Книга Славгород, страница 96 – Софа Вернер

— Спишь? – шепчет Илля, перевернувшись десятый раз. – Гриш?

— Нет, – шикает та в ответ. – Что такое?

Ильяне впору жаловаться на свои тяжкие обстоятельства, твердую постель и неудобную подушку, набитую словно камнями, но вслух она подмечает довольно деловито:

— Петя достаточно приятный мужчина.

Гриша тихо смеется.

— Это вот этот, что ли? Который меня на пол скинуть пытается?

— Давай поменяемся, – бойко предлагает Ильяна, поднимаясь на локтях. – Мне много места не надо.

— Нет уж, спи там, – строго одергивает ее Гриша, но беззлобно, – от него несет перегаром.

— Ладно, – бурчит Илля. – Ревновать не обязательно. Я не к тому, что он мне нравится, ладно? Просто он хороший мужчина. Я редко встречаю хороших мужчин. Он ни разу даже на меня не посмотрел.

Обе замолкают, прислушиваются к Петиному сопению.

— Надо было вообще его на кресло положить…

— Илль, это правда единственное, что тебя сейчас тревожит?

— Лучше тебе не знать, что меня тревожит. Никому лучше не знать.

Ильяна печально вздыхает, и в тишине ее самой себе сказанные слова звучат поразительно громко: «Как же я устала». Молча, как самая виноватая псина, Гриша тянется к креслу и рукой находит Иллину теплую сухую ладонь. Та сжимает пальцы в ответ, благодарно принимая это прикосновение как источник сил.

— Как ты дальше? – спрашивает Гриша так же одними губами. Им многого не нужно, чтобы расслышать друг друга – слова словно проходят через кожу. Этот очередной Гришин предпоследний день – крайне переломный для Ильяны, и под прикрытыми веками снова возникает ее яростный, горящий в прожекторах образ на сцене.

— Я не планировала это. – За напускным маленьким разговором раскрывается истинная причина, по которой Ильяна вместо долгожданного сна опять открыла рот. Видимо, сон к ней не шел. – Нет, я долго обдумывала, что скажу Мгелико, когда увижу его сегодня… Он не выходил на связь, но я и не предполагала…

Молчаливая слушательница сочувственно вздыхает в такт затрепетавшему от горя сердцу. Всего за час – сегодня – она потеряла все накопленные трудом и потом победы долгой борьбы.

— Они даже не сказали мне, знаешь? – Ильяна вопрошающе сжимает руку. Гриша отрицательно, осуждающе хмыкает. – Помянули, прибухнули, собрались мужиками. Закопали где-то под крестом, якобы даже отпели – но кто бы тут отпел? Единственный поп сам отошел в том году, а никого нового к нам не сослали. – В ее голосе слышны сухие слезы. Боль обливает Гришину душу кипятком. – Все вокруг меня умирают. Мучаются. Болеют. Почему?

— У меня нет ответа, – честно признает Гриша, – иногда жизнь вообще куда-то не туда сворачивает.

Слова ее звучат нелепо, утешать она не умеет. Ориентироваться на эмоции Рыкову в институте не учили, а у мамы в детстве не оставалось на такие глупости времени. Инстинкты – самое понятное объяснение чувствам. И инстинкты велят Грише встать, пересесть на край кресла, руками сгрести Ильяну без разрешения в объятия так, чтобы собственный нос утыкался в ее мягкие волосы. Кто она такая, чтобы отказать звериной себе?

Ильяна благодарно принимает этот порыв. Она влажно сопит, плача в рукав колючего Гришиного свитера, и ее плечи дрожат, а кулаки сжимаются на одеяле до хруста костяшек. Они обе плачут по-своему – не открыто, боязно, и им в этом плаче одновременно плохо и хорошо.