Книга Год Горгиппии, страница 89 – Софа Вернер

— Помоги мне!– выпаливаю я и бесстыдно цепляюсь за его руку. Он врачевал меня лучше всяких лекарей, и прохлада его пальцев в той горячке запомнилась мне сильнее всего. Если откажет – я его заставлю. Лазарь поднимает свободную руку и жестом отгоняет любопытных студентов, наспех расхваливая их старания и слепую веру в моё чемпионство. У него удивительно торопливая речь, смысл которой я не улавливаю.

— Колхидские методы очень радикальны.

— Я проиграю, если не… – теряю слово, союзный язык ускользает от меня под жёстким мужским взглядом. От его властности во мне вскипает кровь Владыки. – Окажи услугу богине Земле, и тебе воздастся плодородием творчества.

Лазарь охает, удивившись моей требовательности, и сжимает губы, нехотя сдерживая улыбку.

— Над тобой ещё никто не благотворительствует?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него. Нас некому остановить, и каждый из нас неосознанно борется, только вот не знает за что – явно не за лавры победителя, однако наши культуры – каменная и степная – схлестнулись на этих чуждых песчаных берегах.

— Прошу вас! Я не хочу подвести Ираида. Он дал мне…

— Шанс.

— Да, шанс. Когда вынес на руках после… того удара. Вынес на одной ноге. Значит, и я вынесу. Себя саму. И, может быть, ещё кого. Да?

— Да, – он соглашается, но в голосе сквозит лязг стали. Мне не приходится уговаривать его дальше, ведь я наконец слышу желаемое: – Я смогу тебя поставить на ноги, но придётся претерпеть невероятную боль.

— Боль сильнее той, что ощущаешь, проигрывая?

Лазарь смеётся, не разделяя моих атлетских амбиций.

КСАНФА

Большой зал искусств

Я не даю нарядить меня, не позволяю указывать – «пойди туда, пойди сюда» – и угрожаю небесной водой, если мне перечат, притом держу строгое лицо, словно действительно способна пролить её по своему желанию. Отец говорил мне, что с наливными щеками и ямочкой на подбородке нельзя быть серьёзной царевной – круглое лицо и светлые брови дарованы мне для того, чтобы оставаться добросердечной.

Но в этом зале я хозяйка – и прошу заменить неустойчивый постамент на лежанку на манер той, на которой дома провела большую часть жизни. Наивно хлопающие ресницами прислужницы (или студентки – мне-то какая разница?) не знают, как убедить меня, что обтягивающие хитоны – это необходимость, и, хоть я для них и до смешного крупная, без приспущенной на бедре ткани мои рельефы никому не нужны. Я припоминаю, как меня радовали изображения Ираида – под пальцами можно было прочувствовать каменные мышцы его живота. От мысли, что кто-то так же будет касаться моего полного тела, пусть и высеченного в камне, слепленного из глины или отлитого из обожжённого песка, меня тут же начинает тошнить.

— Я буду в атлетской робе, идите к Морю со своими царскими нарядами! – грозно кричу я, но сразу же срываюсь на капризный истеричный писк. Студентки испуганно прижимают золотые платья к груди и кусают губы – и я сразу же смягчаюсь. – Дарю вам, девочки. Блистайте с трибун.

Смущенное «да ну что ты», «да не стоит» длится пару секунд, а потом я теряю их, обрадованных, из виду меж прибывших мастеров. Я не далась никаким ученикам, только ремесленникам. Но главного забрала у меня Шамсия – я знаю, величайший мастер Союза лепит её с натуры прямо сейчас, и будто места себе не нахожу. Смуглые синды, конечно, с радостью воспримут иную, отличающуюся от привычной им красоту – темнокожую и поджарую, как лошадь, девушку.