Книга Развод в 30. Новая жизнь, страница 72 – Мира Спарк

И от этого внутри становится все холоднее и пустыннее.

Алиса

Вечер застает меня за рабочим столом, но мысли уже давно уплыли далеко от отчетов.

Легкость утра окончательно испарилась, растворилась в гнетущей тишине телефона.

Я уже почти убедила себя, что он просто занят — ведь у него действительно есть бизнес, дела, срочные поездки.

Очень хочется в это верить и причина не в моей грубости...

С трудом досиживаю до конца дня и еду в больницу.

Усталость давит на плечи тяжелым грузом, настроение — ниже плинтуса.

Кажется, за весь этот день, проведенный в постоянном внутреннем диалоге и самокопании, я истомилась больше, чем за неделю работы.

А в больнице меня ждет очередной удар.

После вчерашнего улучшения бабушке снова стало хуже. Сердце сжимается в ледяной комок, когда я вижу ее бледное, осунувшееся лицо на подушке.

Лечащий врач, усталый мужчина с потухшим взглядом, отводит меня в сторону.

— Состояние стабильно тяжелое. Консервативное лечение не дает нужного эффекта. Требуется операция.

— Операция? — переспрашиваю я, и голос звучит чужим. — Значит, будем оперировать?

Врач тяжело вздыхает, потирая переносицу.

— Дело в том, что такая операция проводится по квоте. А квота... У нас очередь расписана на месяцы вперед. Очень большая очередь. И состояние вашей бабушки... — он разводит руками, — оно не ждет.

Внутри все обрывается. Месяцы? У бабули нет месяцев!

— Но вы же можете что-то сделать? — в голосе слышится паническая нотка, которую я не могу сдержать. — Как-то ускорить? Может, есть другие варианты?

— Я могу только одно — попросить главного врача вас принять. Он решает вопросы по квотам. Пойдемте, я провожу вас к нему.

Сердце колотится где-то в горле, когда я следую за ним по длинному, пропахшему антисептиком коридору.

В кабинете главврача — дорогой ремонт, строгая мебель и мужчина в белом халате с холодным, непроницаемым лицом.

Он выслушивает меня, молча просматривает историю болезни. Затем откладывает папку в сторону.

— Я понимаю ваше беспокойство, но ситуация стандартная. Квоты распределяются в порядке живой очереди. Вмешаться мы не можем. — его голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде.

— Но она не дождется, — почти кричу я, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы.

— Есть один вариант, — он смотрит на меня прямо. — Платная операция. В частной клинике. У нас есть партнеры, мы можем организовать все быстро, в течение нескольких дней. Но нужно действовать немедленно. С каждым днем риски растут.

— А... стоимость? — с трудом выговариваю я, уже зная, что ответ меня уничтожит.

Он называет сумму. Цифра повисает в воздухе, тяжелая, нереальная. У меня таких денег нет. И взять их негде.

Я ничего не говорю. Просто медленно встаю и выхожу из кабинета.

В спину мне летит:

— Немедленно…

Двери закрываются за мной с тихим щелчком, который звучит как приговор.

Иду по коридору, не видя ничего перед собой.

Опустошенная. Раздавленная. Совершенно одна в этом белом, безразличном ко мне мире.

Денег нет. Надежды — тоже.

Пульс бьется в висках тяжелыми, неровными ударами.

Во рту пересохло, словно я наглоталась пыли.

Цифры, которые назвал врач, мерцают перед глазами огненными пятнами. Где можно взять несколько миллионов и быстро? Вот прям сейчас?

Опустошение, холодное и липкое, медленно отступает, сменяясь лихорадочным, почти болезненным возбуждением.