Книга Никому не говори, страница 88 – Марина Зимняя

Моя ладонь встречается с ее щекой раньше, чем мой мозг успевает это осознать. Звук выходит сухим и резким. Внутри меня кипяток. В моем движении нет силы тяжелого молота, есть хлесткость плети. Острая вибрация, бегущая от подушечек пальцев к запястью, заставляет меня разжать пальцы на ее запястье. Я оборачиваюсь назад и сразу встречаюсь с растерянным взглядом Колхозника. Он медленно идет по коридору, его лицо непривычно серьёзное и угрюмое. Я не вижу, но чувствую присутствие других людей, Настя не единственная, кто решил прогуляться вслед за нами, но я вижу только его, от чего кипяток внутри меня мгновенно меняет температуру превращаясь в лед так быстро, что у меня перехватывает дыхание, словно я только что вдохнула морозный воздух выйдя на улицу из теплого помещения.

Сорокина прижимает к щеке ладонь, смотрит на меня ошеломлённым взглядом. Ее губы дрожат, глаза блестят, мгновенно становясь влажными.

Я теряюсь буквально на несколько секунд, но тут же беру себя в руки.

— Иди! — толкаю ее в плечо.

Шокированная Люба слушается меня беспрекословно.

Колхозник проходит мимо нас, его взгляд иглами впивается в мое лицо.

— Люба! Постой! — кричит Виталина нам вслед. — Куда это вы? — за ней словно из неоткуда возникает еще несколько человек из нашего класса, включая гадко улыбающегося Мирослава.

— К директору, — Люба отнимает от покрасневшей щеки ладонь.

Оборачиваюсь назад, неосознанно ищу взглядом Колхозника, но его нигде нет.

— А пойдемте! Пойдемте, пойдемте к директору, — язвительным тоном скрипит Виталина. — Все видели, как Вебер ударила Любу?

Люба мгновенно приободряется, расправляет плечи, чувствуя за собой поддержку кивающих и галдящих одноклассников.

Лед внутри меня трескается и рассыпаться на острые осколки.

— Ну… чего ждем? — изогнув бровь Виталина смотрит на меня с прищуром.

— А пойдемте!

По коридору проскальзывают смешки.

— Откуда в тебе столько самоуверенности? — хмыкает Мирослав.

— Приготовь свой компромат, сейчас будешь демонстрировать его директрисе, — произношу твердым голосом глядя на Мирослава и уверенно шагаю по коридору в сторону приемной.

За спиной слышатся шепотки. Сорокина получает новые инструкции, но мне плевать. Плевать ровно до того момента, пока ко мне не приходит осознание того, что в школе находится моя мама и в случае, если разборки наберут обороты ее явно поставят в известность, но понимаю я это ровно в тот момент, когда открываю дверь приемной и спрашиваю у секретаря на месте ли Ирина Христофоровна.

Всякий раз, когда я думаю, что хуже случившегося ничего быть не может, я должна вспоминать этот день. Ни мои извинения перед Волькой и Мурзой, ни пьяная выходка мамы, опозорившая меня перед Колхозником, ни избиение на заброшке и даже не случай в лесу неподалеку от лодочной станции, никогда не станет в один ряд с тем, что я пережила сегодня. В этом отвратном дне есть только один положительный момент. Я могу больше не волноваться за Тома. Я рассказала директору, чем угрожал мне Мирослав, рассказала при всем классе и теперь есть надежда, что он не решится, на то, чем пытался меня шантажировать. Он все отрицал и называл меня чокнутой, называя мои обвинения бурной фантазией. Свои сообщения он удалил. Как я и предполагала, Мир и сам не горел желанием обнародовать видео со своей вечеринки. Достаточно было сегодняшнего инцидента, чтобы на меня ополчился весь класс включая директора. Все мои слова моментально подвергались сомнению. Все были против меня. Клейменная моей ладонью щека Любы была главным моим обвинением. Мое весеннее преступление, так же не добавляло мне баллов в глазах директора. Она была уверена, что эта пощечина всего лишь месть за случай в гардеробной, которому сама оказалась свидетелем при просмотре видеозаписей. Думаю, даже в историю с Томом она не поверила и хоть показательно не приняла чьей либо стороны, по ней было видно, что она гораздо больше склонна верить лживому Миру, чем новенькой ученице с сомнительным прошлым и бурной фантазией. Это был невыносимо тяжелый день. Мне приходилось в одиночку отстаивать себя, не надеясь на чью либо поддержку. Но самое ужасное… и невыносимо обидное случилось позже. Потратив целый урок на разбирательства и полностью сорвав нам химию, директриса все-таки вызвала к себе маму. Теперь весь класс в курсе, что она работает в столовой, но и это не самое плохое, что случилось со мной сегодня… Мама не приняла мою сторону, вместо этого она прилюдно начала на меня кричать, попутно сокрушаясь своей тяжелой долей. Я и раньше слышала от нее фразу: «Ты мое наказание, только за какие грехи?» Слышать это не дома, а среди посторонних людей не просто больно, это мучительно больно, так словно меня исхлестали розгами, а потом швырнули в мою строну горсть соли.