Книга Развод. 10 лет за измену, страница 19 – Ольга Гольдфайн

— Мне плевать на твои советы, Верещагин, — не глядя на меня, отрезает.

И тут мне окончательно срывает планку. Весь стресс, весь страх вчерашней аварии, бессонная ночь и это наглое, презрительное отношение жены сливаются в один ослепляющий поток ярости.

Я разворачиваюсь, делаю шаг к столу и со всего маху скидываю с него всё, что попадается под руку. Чашку с горячим кофе, тарелку с кашей, сахарницу, чай!

Посуда с оглушительным звоном разбивается о плитку на мелкие осколки. Горячий кофе брызгает на фасады шкафчиков. Дочь вздрагивает и тут же начинает реветь в голос от испуга, закрыв лицо ладошками.

Жена резко встает из-за стола. Она смотрит на меня расширенными то ли от страха, то ли от гнева глазами.

И вдруг по моей спине пробегает колючий, ледяной холодок.

Я моргаю, не веря своим глазам. Ее зрачки стремительно расширяются, затапливая радужку почти полностью. Превращая глаза в два бездонных, черных омута.

Лицо становится неестественно бледным, как полотно, похожим на восковую маску. От нее веет таким жутким, потусторонним холодом, что я инстинктивно сглатываю и делаю шаг назад, хрустя осколками посуды.

— Забирай вещи и уходи отсюда, — спокойным, абсолютно ледяным, мертвым тоном отдает она приказ.

Приказ? Мне?! В моей собственной квартире?

Да ты совсем с катушек съехала, Ленусик!

— А если не уйду? — бросаю с вызовом, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.

— Если не уйдешь — пожалеешь, — всё так же, не моргая, глядя сквозь меня, чеканит Ленка.

— Не дождешься! Да и что ты можешь сделать мне, скудоумная? — гадко улыбаюсь, чувствуя, как адреналин колотится в висках.

В этот момент слышу, как в комнате на тумбочке надрывается мой мобильный телефон.

Прохожу мимо жены, едва не задевая ее плечом, и ловлю себя на остром, диком желании ударить наотмашь по этому бледному, надменному лицу.

Но сдерживаюсь. Нельзя распускать руки, потом проблем не оберешься. Да и дочку испугаю.

Влетаю в спальню, хватаю трубку. Номер незнакомый.

— Да? — рявкаю зло.

— Руслан Владимирович? — интересуется хрипловатый мужской голос.

— Да, это я. Слушаю.

— Вас беспокоит следователь Зуев. Сегодня ночью на даче ваших родителей в Комарове случился пожар. Дом выгорел почти полностью. Владимир Анатольевич сейчас находится в тяжелом состоянии в реанимации, у него ожоги третьей степени. А ваша мать… Александра Сергеевна Верещагина погибла. Примите мои соболезнования.

Слова доходят до меня словно сквозь толстый слой ваты. Звук голоса следователя искажается, растягивается. Воздух в спальне вдруг становится густым и тяжелым.

— Что, простите? — сиплю пересохшими губами. В голове звенит. — Я… я не совсем понял…

— Был пожар, Руслан Владимирович. Замыкание или поджог — установит экспертиза. Ваша мать погибла на месте, отец в больнице. Вы сможете сегодня подъехать в отделение для опознания и дачи показаний?

Следователь еще что-то монотонно говорит про документы, про морг, но я уже не слышу.

Медленно опускаю руку с зажатым в ней телефоном и тяжело сажусь на кровать, потому что ноги больше не держат.

Внутри стремительно разрастаются жгучая боль, паника и тошнотворное чувство вины.

Еще вчера вечером я разговаривал с матерью. Слушал ее ворчание, привез к ней Аленку. Она обещала внучке показать рыбку…

А сегодня ее больше нет. Она сгорела. Сгорела заживо…