Книга Эндшпиль, страница 31 – Камила Соколова

— Очень смешно.

— Как твоя игра?

— Хуже некуда: лажаю, дерусь и не вылезаю со скамейки запасных. Сегодня дали дисциплинарный штраф на двадцать минут. А говорят, что может приехать скаут.

— Черт. Хреново.

— Ага.

Мы помолчали. За это я и люблю своих друзей, Макса и Тимура. Мы знакомы миллион лет – с того самого дня, как родители привели нас в секцию хоккея. Затем мы много лет играли за команду «Викинги», пока не выросли и не решили, что свяжем нашу жизнь с этим видом спорта. Тимур играет за питерскую команду «Нева», а Макс – за московский «Сокол». А еще Макс встречается с моей сестрой, оказывается, что и так бывает. Но это не важно – важно, что с ними просто можно молчать, когда тебе не очень, и это уже помогает. Они для меня как братья, как семья, которой теперь у меня почти не осталось.

— Почему ты перестал контролировать себя? – спросил Тим.

— Не знаю, – я вырулил на дорогу, собираясь бесцельно кружить по городу, разговаривая по телефону: хоть какое-то занятие.

— Давай поразмышляем и разберемся, – предложил Тим.

Он очень спокойный и обстоятельный, всегда хочет помочь. Иногда это становится его проблемой. Миша была влюблена в него много лет. Пока это было просто глупым детским обожанием, это было даже забавно, но когда восемь месяцев назад, прямо перед моей поездкой, она решила, что свернет горы, чтобы добиться его, я сделал все, чтобы разлучить их и заставил Макса мне в этом помочь. Помимо официальной причины, которую я озвучил Максу, что наша дружба будет разрушена, было еще кое-что. Нечто, чего не знал никто, кроме меня и Тима. И однажды мы поклялись об этом никогда не говорить. Я держал свое обещание, я понимал – Миша не для него.

— Что ты делаешь, чтобы настроиться на игру? – спросил Тимур.

— Да не знаю, как обычно, – я пожал плечами, хотя Тим меня не видел. – Стараюсь выбросить все из головы. Правда, последние две игры мысль об этом скауте чертовски нервирует меня.

— Понимаю, такие новости всегда выбивают. Но подготовительная рутина как раз и позволяет забыть все лишнее. Напомни, что ты делаешь перед игрой?

— В смысле?

— Ну, Макс мотает клюшку и смотрит не то на восток, не то на запад. Не помню уже. Я беру свой талисман и перебираю бусины на браслете. Помнишь, это тот браслет, который у меня с детства? А что ты делаешь?

Мне хотелось рассмеяться, потому что все, о чем сказал Тим, показалось мне ужасно глупым. Никогда не делал подобной ерунды и всегда считал, что выше этого. Я открыл было рот, чтобы напомнить Тиму, что мы выросли и во взрослой жизни не работают детские ритуалы. Но потом вспомнил, как отец перед каждой игрой настраивал меня, похлопывал по плечу, говорил, что верит в меня. Иногда, когда матч был на домашней арене, он пробирался в раздевалку, вручал мне клюшку перед выходом на лед и желал удачи.

От этого воспоминания сердце раскололось пополам, и в груди стянуло так, что мне понадобилось усилие, чтобы вдохнуть.

— Ничего, – прохрипел я. – Я ничего не делаю.

— Слушай, – Тим разговаривал со мной медленно, как с ребенком, – это правда помогает. Почитай: многие хоккеисты рассказывают в интервью, что у них есть свои ритуалы. Не хочу сделать тебя суеверным, но рутина помогает, ты и сам знаешь.

— Знаю, – пробурчал я.

От мысли об отце мне стало трудно говорить. Я старался не думать о том, что их с мамой больше нет. Они погибли чуть меньше года назад в автомобильной катастрофе. И сейчас иногда казалось, что они уехали в путешествие и вот-вот вернутся. Не то чтобы я их ждал – мне же не десять лет, – но тотального разрыва тоже не ощущалось. Иногда, особенно по вечерам, мне ужасно их не хватало: хотелось позвонить папе и спросить, что он думает о моей игре, попросить его разобрать каждое мое действие до косточек, похвалить, поругать, все что угодно… Или маме, чтобы она спросила, не сильно ли у меня болит плечо, которым я приложил соперника, и напомнила, чтобы вечером после игры я непременно надел шапку. Я сейчас был бы рад просто возможности перекинуться с ними взглядом, не то что поговорить. Но изменить ничего нельзя. Они умерли, и точка.