Книга Книжный в сердце Парижа, страница 37 – Лоренца Джентиле

Весенний воскресный день, часы показывают три сорок пять. Мой отец, должно быть, сейчас работает в кабинете или что-то читает, сидя в велюровом кресле в гостиной. Мне хотелось бы спросить его, слышал ли он когда-нибудь об ампулах Лоренцини. Действительно ли у нас есть секретный орган, способный улавливать электрическую активность чужих сердец и даже «зарытые в песок» настроения?

Ощущал ли кто-нибудь энергию моего сердца? К примеру, вечерами в гостиной, когда я притворяюсь, что решаю судоку, хотя на самом деле представляю себя на краю пропасти, в которую хочется прыгнуть. Или в офисе, когда коллеги шутят и смеются возле кофейного аппарата, а мое единственное желание – провалиться под линолеум, чтобы только не встречаться с грядущим, в котором у меня не будет выбора. Или когда мать смотрит в тарелку и говорит, что не голодна. Если электрическое поле сердца на самом деле существует и мы способны его чувствовать, но при этом моего поля никто не ощущает, значит ли это, что я слишком глубоко закопалась в песок?

Почему мне всегда хочется казаться счастливой?

Я спросила бы у отца еще кое-что: где сейчас может быть моя тетя? Я бы призналась, что нахожусь здесь ради нее, если бы не знала, что он расстроится из-за этого надолго – может быть, навсегда.

— Попробуем еще раз? – спрашивает Виктор, уже держа указательный палец на дверном звонке.

На этот раз домофон издает свистящий звук.

— Bonjour, – отвечает кто-то.

Свист переходит в металлическое жужжание.

— Это Олива! – говорю я по-итальянски.

Вроде бы слышен голос, но ни интонации, ни слов разобрать невозможно. Дверь открывается. Мое сердце стучит все быстрее. Тетя! Мы здесь! Я толкаю дверь и решительно шагаю вперед.

Сырой дворик остался прежним: стены увиты плющом, а в углу, возле мусорных баков, припаркованы велосипеды. Я вспоминаю дорогу – и поворачиваю налево. Виктор следует за мной по неровным ступеням большой и скользкой каменной лестницы. Мы доходим до пятого этажа, сворачиваем в низкий покосившийся коридор и останавливаемся перед дверью квартиры. Она наполовину открыта.

Стук сердца отдается в ушах так сильно, что я не слышу слов, которые произносит Виктор. Когда дверь вдруг открывается полностью, мы видим на пороге высокого мужчину средних лет. Судя по чертам лица, он индус.

— Bonjour, – обращается он к нам с улыбкой.

Я объясняю ему по-английски, что ищу Вивьен. Вивьен Вилла.

— Вивьен! – Лицо мужчины озаряет улыбка, глаза ползут наверх. Он раскрывает объятия: – Entrez, entrez, s’il vous plaît^[42].

Я неуверенно смотрю на Виктора, но мужчина уже сделал несколько шагов по коридору, повернувшись к нам спиной.

— Ты знаешь французский? – шепчу я.

Виктор кивает, хотя вид у него не слишком уверенный.

Мы входим в узкий коридор, который ведет в небольшую гостиную. Я сразу понимаю, что квартира заполнена десятками написанных маслом разного размера картин с птицами различных видов. Мужчина передвигает несколько холстов, чтобы освободить нам место на диване.

Он жестом предлагает нам сесть, а сам остается стоять.

— Прошу прощения, – говорит он. – Здесь тесновато.

К моему облегчению, он сказал это по-английски. Послеполуденное солнце заливает комнату, и почему-то мне становится легче. Я смотрю в окно: когда я была маленькой, я представляла себя летающей на планере над этими крышами. Теперь мне становится страшно от одной только мысли об этом. На всякий случай я делаю три быстрых вдоха.