Книга Дом, в котором ты, страница 5 – Елена Валерьева

Василиса была из вторых. И это меня насторожило ещё сильнее. Я не люблю, когда кто-то так быстро входит в пространство, которое строил я. Особенно если это делает женщина с таким ртом, который явно создан не для молчания.

Когда Гордей радостно представил нас друг другу, я ещё надеялся, что всё ограничится обычной светской вежливостью. Напрасно.

— Дизайнер, значит, — сказал я, потому что что-то ведь надо было сказать.

— Представьте себе.

Уже по тону стало ясно: лучше было промолчать. Но нет. Меня ведь с детства учили не отступать. Особенно там, где можно было остаться в живых.

— Уже представляю. И сразу сочувствую дому.

И вот тут она посмотрела на меня так, как будто не дом я строил, а пирамиду Хеопса из человеческой гордыни.

— Не стоит. Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Я тогда впервые за долгое время едва не рассмеялся в голос — и именно поэтому разозлился. Потому что женщины вроде неё опасны. Ты хочешь поставить её на место. Она вместо этого вытаскивает из тебя живую реакцию. А потом смотришь — и уже сам стоишь не на месте, а в дурацком внутреннем раздрае, как подросток с гормональным пожаром.

Гордей, конечно, скотина. Он прекрасно видел, что между нами искрит так, что ещё немного — и загорится газон. Но молчал. Наслаждался. Вот всегда знал, что за его кудрявой дружелюбностью скрывается мелкий бытовой садист.

А потом Дорсункова сказала:

— Вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

И мне пришлось задействовать весь свой опыт взрослого мужчины, чтобы не подойти к ней вплотную и не уточнить, хочет ли она заняться этим вопросом лично. Потому что хотелось. До зубного скрежета. До сжатых кулаков. До ярости. Особенно ярости.

Я сделал шаг к ней и понял, что если сейчас не остановлюсь, то скажу или сделаю что-нибудь такое, после чего Гордею придётся долго объяснять полиции, почему известный архитектор и приглашённый дизайнер катались по газону в припадке профессиональной ненависти, переходящей в половое помешательство.

Поэтому я выбрал самый безопасный вариант. Угрозу.

— Вы пожалеете.

На что она ответила:

— Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

И вот тогда я понял, что попал. Не в любовь, упаси господи. Куда хуже. В одержимость.

Я ушёл, потому что оставаться рядом было небезопасно. Для неё. Для меня. Для репутации. Для мироздания в целом. Но до конца съёмки думал только о ней. О том, как дрогнули её ноздри от злости. Как она чуть подалась вперёд, когда спорила. Как быстро соображает. Как не боится.

Я слишком давно не встречал женщин, которые не боятся. Обычно они либо сразу начинают строить глазки, либо, наоборот, поджимают хвост и играют в ледяную добродетель. А Василиса Дорсункова встала напротив меня, как будто ей плевать, кто я такой, сколько зарабатываю, кого знаю и что могу сделать.

И это было... Свежее. Бесило до дрожи. Но именно поэтому и цепляло.

— Ну как она тебе? — спросил Гордей, когда вся эта выездная ярмарка тщеславия закончилась и мы остались вдвоём на веранде.

Я посмотрел на него.

— Ты специально.

— Что именно?

— Вытащил её сюда без предупреждения.

— Ага, — не стал он отпираться. — И ни о чём не жалею. Скажи спасибо, что я в вас шампанское не открыл.