Книга Ты моя, лисица!, страница 9 – Влада Ясная

Когда он входит наконец полностью, Зина выдыхает, утыкается лбом в стену, и он замирает на несколько секунд, давая ей время привыкнуть к его размеру. Его пальцы не останавливаются – одна рука по-прежнему мнёт её грудь, вторая продолжает водить по клитору, теперь уже в такт лёгким покачиваниям бёдер. Потап начинает двигаться – плавно, почти не выходя, и с каждым толчком Зина становится всё мокрее, её сок стекает по бедрам. Он чувствует, как её внутренние мышцы пульсируют в ответ на каждое движение его пальца на клиторе, и ему нравится наблюдать, как человеческая женщина теряет контроль под его руками.

Зина кончает быстро – с тихим, протяжным стоном, вцепившись ногтями в стену, и Потап чувствует, как её тело содрогается, сжимая его изнутри. Он продолжает двигаться, теперь уже не сдерживаясь, и через минуту кончает сам, уткнувшись лицом в её взмокшие волосы и вдыхая смесь дешёвых духов и настоящего, человеческого пота.

Он выходит из неё, снимает презерватив, завязывает узлом и бросает в мусорное ведро. Зина стоит, всё ещё дрожа, поправляя халат и юбку, и смотрит на него с выражением, которое он не хочет расшифровывать.

— Скажи, что женишься на мне, – шепчет она.

— Замолкни, – отвечает он и выходит из-за шкафа, даже не взглянув на неё.

В ординаторской Костя сидит с каменным лицом, уткнувшись в журнал, который держит вверх ногами, и Потап про себя усмехается, но ничего не говорит. Так-то, юнец!

В операционной его ждет бригада – медсестра Таня, уже пожилая, с руками, помнящими ещё советские скальпели, анестезиолог Жанна, высокая блондинка, с которой он иногда трахался в подсобке между операциями, и интерн, которого прислали к нему на стажировку из ординатуры. Потап надевает перчатки, подходит к столу, где под наркозом лежит мужчина лет пятидесяти с камнем в жёлчном пузыре, и коротко делает знак Жанне. Пациент уже отключился.

Операция проходит идеально – Потап работает как машина, чётко, быстро, без лишних движений, разрезает, удаляет, зашивает, и даже старый хирург Скворцов, который наблюдает за ним из соседней операционной, одобрительно качает головой, когда Потап за пятнадцать минут делает то, на что у других уходит сорок. Он любит свою работу не за деньги и не за статус, а за эти моменты абсолютного контроля, когда его руки, знающие анатомию лучше любого учебника, творят чудо, а здоровье возвращается к человеку, который утром уже не надеялся на лучшее. В операционной Потап – бог, сосредоточенный, спокойный, почти нежный с тканями, и медсёстры его уважают, даже боятся, но не за грубость, а за этот ледяной, почти потусторонний профессионализм.

После операции он снимает перчатки, бросает их в утилизатор и идёт в раздевалку, где уже ждёт Жанна – она стоит у шкафчиков, расстегнув халат и покачивая бёдрами, и на её лице застыла та самая ленивая, порочная улыбка, которую он знает наизусть.

Он не обещает ничего. Он вообще не умеет обещать – ни слов, ни поступков, ни даже взглядов. Он просто берёт – своё, чужое, удобное, – и уходит, а они остаются и ждут, как собаки на вокзале, которая знает, что хозяин не вернётся, но продолжает сидеть у дверей. Раньше это его не волновало. Раньше он вообще не думал о том, что чувствуют те, кого он бросает. Но сейчас, когда он кончает и отстраняется, застёгивая штаны, в голову вдруг приходит странная, неуместная мысль: «А Алиса тоже так ждала?» Он выбрасывает её через секунду, как мусор, но осадок остаётся – горький, неприятный, и этот осадок не смывается холодной водой, как запахи чужих женщин.